— Стой! — рявкнул Георгий, когда Костя, дернувшись к зловещему свечению, уже собрался сунуть в него руки, чтобы схватить своего флинта за плечи. — Не так надо!

— Я должен ее разбудить! — зло ответил Костя, держа ладони над изгибающимися зубцами и шипами. — Смотри какое...

— Руки не суй, я ж сказал! Это кошмар, он тебя к ней не пустит! Голосом буди, а лучше успокой сон, пока твари не явились!

— Как?!

Георгий мотнул головой вправо, и Костя увидел стремительно восходящие с другой стороны кокона пронзительно-желтые глаза — на сей раз Гордей проявил изумительную бесшумность. Его длинные брови распушились во все стороны, точно наэлектризованные, ноздри бешено раздувались, как будто он учуял целый бидон доступной сметаны, верхняя губа вздернулась, и в целом домовик сейчас выглядел довольно жутковато и мало напоминал хозяйственного, дружелюбного духа. Сейчас это был очень раздраженный дух, и Костя машинально порадовался, что домовика в такое состояние привела не его персона.

Гордей издал металлический скрежет и протянул ладони над взбесившимся свечением. Из кончиков его пальцев мгновенно проросли и так же мгновенно спрятались длинные когти, после чего домовик опустил руко-лапы и начал медленно, сосредоточенно водить ладонями по поверхности кокона во все стороны, точно разглаживая сморщенную простыню на гладильной доске, и черных искр становилось меньше под его прикосновениями, мрачные оттенки красного бледнели на доли секунды, и хищная угловатость сглаживалась, но, впрочем, сон почти сразу же вновь ощетинивался зубцами и гребнями. Домовик начал издавать мощное, вибрирующее урчание, и Костя, ошеломленно наблюдающий за действом, почти сразу же уловил, как это урчание складывается в некую смутно узнаваемую мелодию. Он озадаченно повернулся к наставнику, и тот приглашающе мотнул головой — мол, давай. Костя машинально протянул руки, но тут же отдернул их.

— Гладить и петь?! Это и есть средство?! Я же говорил — у меня нет слуха! К тому же, я уже пел ей как-то раз...

— Серьезно?

— Серьезно! И нечего скалиться! Это не сработало!

— Ты пел ей, чтобы она перестала видеть страшный сон? — Георгий немедленно убрал с лица ухмылку. — Или чтобы она заткнулась и не мешала тебе? Я же говорил — важна искренность — и никакой злости! Петь не обязательно — можно просто говорить с ней.

— Ухух! — Гордей, повернувшись, раздраженно сверкнул на Костю глазами, точно спрашивая, почему тот до сих пор валяет дурака? Аня, мазнув ладонью по подушке, снова резко перевернулась на бок, тихо простонала, потом что-то неразборчиво пробормотала. Вращение смерчей ускорилось, красный цвет начал сменяться густо-черным с глянцевым отблеском, и теперь часть кокона походила на фонтан кипящей смолы. Гордей удрученно всплеснул руками и увеличил интенсивность разглаживающих движений, а его урчание утратило медлительную мелодичность, теперь больше напоминая панк-рок. Георгий настороженно оглянулся на зашторенное окно и нетерпеливо пихнул ученика в спину.

— Заснул?!

— Нет, ну это же смешно! — возмутился Костя и наклонился к подушке, глядя на неспокойное лицо своего флинта, просвечивающее сквозь хищные грязно-красные узоры. — Аня! Анька, проснись!!!

В этот момент от спящей на него плеснуло таким ужасом, что Денисов невольно отшатнулся, после чего собрался уже, презрев совет наставника, решительно сунуть руки в ту жуть, в которую превратился такой волшебный золотистый сон, и тут Георгий мрачно произнес за его спиной:

— Поздно! Хватай свои деревяшки!

Костя резко развернулся к окну, краем взгляда зацепив наставника, который жестом фокусника извлек откуда-то из-за пазухи халата две небольших разделочных доски, густо траченных недогоранием, сердито пояснив это действие:

— На первый раз немного подсоблю. Совсем немного!

А от окна уже тянулся звук — сухой нарастающий шелест, словно кому-то в ночи вздумалось размахивать детскими погремушками. В звуке не было ничего угрожающего — он, скорее, был даже веселым и не обещал ничего плохого, но становился все мощнее и гуще, и урчание домовика уже терялось в нем. Гордей приподнял голову, хищно блеснув глазами в сторону штор, и быстро облизнулся, а Георгий коротко, удрученно дернул головой.

— Черт, их много!

Костя спрыгнул с кровати и встал перед окном, вперив взгляд в тяжелые складки штор. Собственного страха Денисов сейчас не чувствовал — видимо, слишком глубоко тот ушел под извечное человеческое любопытство — но очень хорошо ощущал чужой ужас, метавшийся за спиной — словно беспомощное существо, безуспешно пытающееся найти укрытие от неминуемой гибели. Костя едва сдержался, чтобы не оглянуться на кровать, будто Аню, пока он не смотрел, могло затянуть в ее собственный жуткий сон, и тут сквозь штору в комнату проскочил первый кошмарик.

Георгий дал не совсем верное описание — появившееся перед Костей существо не было похоже на шаровую молнию. Больше всего оно было похоже на ежа, в котором произошло короткое замыкание. Круглое, бледное, сплошь покрытое длинными тонкими отростками, каждый из которых светился со своей степенью интенсивности, оно повисло перед шторой, медленно вращаясь и издавая сухие шелестящие звуки. Костя не заметил среди светящихся отростков ничего похожего на глаза, но твердо знал, что существо его видит и фактом его наличия в комнате очень озадачено. Не дожидаясь, пока кошмарик сделает из этого какие-то выводы, Костя примерился для удара, шепнув:

— Не такой уж он и...

И тут из шторы выплыл целый рой кошмариков, заполонив собой все предоконное пространство. Подобно своему собрату, они так же озадаченно зависли в воздухе, совершая медленные вращательные движения, и Костя почувствовал, что оказался на перехлесте множества удивленно-раздраженных взглядов. Их было десятка четыре, может и больше, и Денисов на мгновение остолбенел, не в силах шевельнуться и не в состоянии что-либо соображать. Верно, то же самое мог почувствовать человек, нырнувший в безмятежную прозрачную воду за безобидной яркой рыбкой и столкнувшийся с огромной стаей скалящих зубы пираний.

Со стороны кровати долетел тихий стон, почти утонувший в шелесте, издаваемом визитерами, Костя спиной ощутил новый толчок чужого ужаса, и тут кошмарики, словно это было для них сигналом, резко сбились в кучу, образовав огромный светящийся шар. Денисов отмер и поняв, что тянуть больше нельзя, метнулся вперед, но его оружие рассекло лишь воздух — светящийся шар мгновенно расплескался во все стороны отдельными стремительно вращающимися телами, пропустив хранителя сквозь себя, и твари слаженно устремились к свечению на кровати. Покрывавшие кошмариков отростки в один миг удлинились почти втрое, и теперь кошмарики больше походили на атакующих медуз. Георгий издал возглас отчаяния и негодования, а Гордей, не прекращая активно водить лапами по кокону и все еще стараясь успокоить сон, распахнул пасть, которая сейчас растянулась, как у жабы, и, ловко дернув головой, разом заглотил трех кошмариков, принявшись торопливо чавкать. А в следующий момент светящаяся, шелестящая стая обрушилась на кровать, накрыв ее шевелящимся покрывалом. Сквозь него тотчас прорвался Георгий, неистово молотя досками во все стороны и издавая истошные нецензурные вопли, мгновением позже Костя приземлился на кровать рядом с ним и тут же угодил в хищную безумную метель, в которой вместо снежинок метались оплетенные мерцающими щупальцами тела, вращающиеся и уворачивающиеся от ударов с немыслимой скоростью.

Вначале он отмахивался бесцельно и бестолково, в основном пытаясь расчистить пространство вокруг себя, но вскоре заметил что те кошмарики, которые облепили колыхающийся красно-черный кокон сна, словно расплющились и затвердели, запустив свои бесчисленные щупальца в черные промоины. Щупальца запульсировали, что-то выкачивая оттуда, флинт заметался по подушке, страшно скрежеща зубами и вскрикивая, и Денисов, издав злобное рычание, принялся пробиваться к нему.

Сделать это было непросто, в какой-то момент Косте даже показалось, что сделать это вообще невозможно. Он был так же сбит с толку, как и в первый день, мальком угодив в масштабную гнусниковскую стаю, но гнусники, по сравнению с немыслимо проворными кошмариками, вообще не двигались. Даже юркие падалки рядом с ними выглядели сонными и неповоротливыми. Косте удалось сбить и растоптать всего несколько штук, но в основном он промахивался, а кошмарики бодро мельтешили в воздухе перед ним и вокруг него, и на коконе сна их становилось все больше, и домовика уже было не видно под ними, слышались только злобное урчание и громкое чавканье. Метр отделял его от мечущегося в кошмаре флинта — только метр, но как бы Костя ни старался, в какую сторону ни прыгал — это расстояние не сокращалось. Он отчаянно ругался и так же отчаянно выкрикивал имя своего флинта, но тот не слышал, погребенный где-то в глубине собственных ужасов. Костя по-прежнему ощущал чужой страх, но теперь начал ощущать и свой. Это было невероятно плохо. Если страх захватит все прочее, силы кончатся, и тогда он проиграет. Они уже кончались, левая рука начала стремительно слабеть, словно пропадать куда-то, и Костя, ощутив тычок в бок и услышав яростный окрик наставника, скосил на нее глаза. Рука от плеча до запястья была густо облеплена кошмариками, их щупальца вросли ему в кожу, что-то вытягивая из-под нее, и, вспомнив предупреждение Георгия, Костя, вскрикнув от отвращения, взмахнул скалкой, сметая с руки круглые, топорщащиеся отростками шелестящие тела, потом развернулся и метнулся к покрытому кошмариками кокону сна, но снова врезался в живую преграду и на сей раз потерял равновесие. Уже падая, он снова выкрикнул ее имя, и тут его флинт вдруг вскинулся на кровати и сел, бурно дыша и стуча зубами. Жуткий ореол сна слетел с него, исчезнув без следа, а все уцелевшие кошмарики разом ринулись под потолок и застыли там, выжидающе вращаясь и скрежеща.