На то, чтобы выгнать сонную Аню на первую утреннюю пробежку, у него ушло не меньше недели, и пару раз Костя даже срывался и начинал орать, вызывая у своего флинта слезы и потом долго принося извинения. Аня хотела измениться — он это точно знал. Хотела похудеть — он это знал тоже. Утренняя зарядка была одним из важных составляющих этого плана, и Костя, каждый день, в промежутках между обычной работой, не покладая рук, точнее, языка, обрабатывал своего флинта, подталкивая его к принятию решения. И вот сегодня они бежали уже третий раз. Ему удалось подвести Лемешеву к этому, в дальнейшем предстояла не менее сложная работа — уговаривать ее, чтобы она ни в коем случае не бросала это занятие. Все это, по мнению Кости, был каторжный труд, ибо необходимо было и заставить Аню делать то, что нужно, и сохранять в ней бодрость духа и хорошее настроение. Приходилось учиться сдерживать вспышки ярости, приходилось учиться лояльности и бесконечному терпению. Первые дни было очень трудно, и Денисов отрывался на окружающих — подрался с наставником и был бит, накричал на Ингу, после чего та два дня с ним не разговаривала, а на Тимку как-то рыкнул так, что художник с перепугу чуть не залез на дерево, спутав его со своим флинтом. Он не понимал, где взять столько терпения и с удовольствием одолжил бы его у кого-нибудь, если б это было возможно.
Музыку — ту, что переносила его в миры образов и ощущений, в миры, где он мог дышать и сорванная травинка оставалась в его пальцах — Костя слушал еще дважды, но в эти разы волшебство было очень коротким, и большей частью Аня играла красиво, но безжизненно. Его удивляло, что по возвращении он не испытывал тоску по возможности быть живым, и память об ощущениях стиралась так быстро. Вероятно, это и было то, что Дворник назвал отсутствием отходняка. Но музыку хотелось слушать снова и снова.
Помимо Дворника, Костя довольно быстро обнаружил еще двоих существ, которые оказались восприимчивы к музыке — хранителей из соседнего подъезда. Точнее, они обнаружились сами, после первого же "музыкального вечера", подойдя к Косте утречком и скромно поинтересовавшись, когда Аня удосужится еще что-нибудь сыграть в таком же роде, делая вид, что, в принципе, им это не особенно и надо. Раскусить соседей было несложно, и Костя, проведя короткие, но плодотворные переговоры, после второго исполнения своего флинта получил от одного соседа короткий моток толстой веревки, а от другого — почти полностью сгоревшую книгу Моэма "Театр", которую, от нечего делать, перечитывал с большим удовольствием, невзирая на недостающие страницы. Осведомился, не завалялось ли у кого второго тома "Мертвых душ"? Соседи вежливо улыбнулись — судя по всему, шутка была очень старой. Один из них, учитель истории, хранил подполковника милиции в отставке и был постоянно с ним не согласен, делая язвительные замечания по любому поводу. Другой, бывший владелец Моэма и сотрудник агентства недвижимости, хранил так называемого цветочного парикмахера — искусного садовника, чьей основной специализацией была декоративная стрижка кустов. Узнав об этом, Костя скептически приподнял брови. Он терпеть не мог кусты, перестриженные в шары, конусы и вазы и никогда не понимал, что в этом такого восхитительного.
В разговоре с соседями Костю насторожило слово, брошенное риэлтером — слово, которое, по утверждению Георгия, не имело никакого значения. Он спросил, насколько часто звучала раньше из его квартиры такая музыка, и риэлтер признался, что за время своей работы слышал ее может пару раз и даже не скажет, когда это было, но точно очень давно.
— В городе немало отличных музыкантов, и я то и дело подумывал — а не договориться ли с каким-нибудь кукловодом... — задумчиво пробормотал он, и историк тут же заявил:
— Я этого не слышал!
После чего немедленно ретировался. Риэлтер, со смущенным видом тоже откланялся, проигнорировав требование Кости сию же секунду объяснить, о чем только что шла речь. Когда же он вновь задал этот вопрос наставнику, тот внезапно разозлился и посоветовал Денисову не забивать себе голову всякой чепухой. После этого совета Косте, разумеется, стало еще интересней. Кукловоды... Что это значит? Еще какие-то службы? Или провинившиеся вроде мусорщиков?..
— Нет-нет-нет! — закричал Костя, заметив, что Аня тишком начала сворачивать к дому. — Рано! Еще кружок! Не мухлюй! Заниматься — так заниматься!
— Хотя... — удрученно пробормотал его флинт, — наверное еще чуть-чуть... если не свалюсь...
— Не свалишься! Вперед! Вперед!
Парк вновь начал подскакивать вверх-вниз, и Костя, удовлетворенно кивнув, одернул пиджак и поправил галстук, после чего недовольно пошевелил пальцами ног в черных носках. Обувь ему пока так и не удавалась, а вот и пиджак, и брюки, и рубашка, и галстук, если не брать во внимание хаотичное смешение цветов и материи, а также кривые швы, по форме получились практически такими, какими и должны быть. Еще немного — и он сможет одеваться так, как привык. Костя вспомнил свои первые кошмарные наряды и ухмыльнулся. Над ним уже не смеялись, теперь он был просто сердитым мужиком в обычном плохом костюме, а таких здесь было полным-полно. Теннисная ракетка, закрепленная веревкой, уютно похлопывала Денисова по спине — ракетка, превзошедшая все его ожидания в драках с гнусниками и мрачнягами.
— Тоже свою гоняешь? Я тебя раньше не видела.
С ним поравнялась хранительница, сидевшая на плече молодой женщины в ярко-синем спортивном костюме, за которой, толкаясь, неслись два призрачных пуделя и маленькая дворняжка. Женщина бежала медленно, смешно подпрыгивая и шумно дыша, и хранительницу подбрасывало, словно она ехала на норовистой лошади.
— Третий раз только бежим, — отозвался Костя. — С трудом уломал.
— Ну, раз уломал, то молодец! Моя вон то и дело бросает, такая соня! Доброе утро, Семен Андреич!
— Здравствуйте, Светочка, — отозвался щуплый хранитель, проезжавший мимо на бегущем бодрой трусцой пожилом мужичке. — Темень-то какая, эх! Ну сколько ж говорить, — он похлопал своего флинта по макушке, — бегать можно и попозже! Ты ж три года как на пенсии — зачем вставать в такую рань?!
Хранитель вместе с флинтом свернули в сторону ельника, хранительница с собаками и синекостюмной дамой побежали через парк наискосок, и Костя снова остался в одиночестве. По дороге промчалось такси, за которым развевался небольшой дорожник, выглядящий очень сонным, еще один выкатился откуда-то из дворового закоулка и принялся тщательно исследовать трассу, смешно перебегая от одной обочины к другой. Неподалеку прошел подполковник с ротвейлером на поводке и еще двумя, призрачными, держащимися чуть впереди, и с его плеча Косте приветственно кивнул историк, после чего сделал пальцами такое движение, будто перебирал невидимые клавиши. Костя ответил неопределенным жестом — мол, ему сейчас не до этого, и историк, показав, что в долгу не останется, уехал. Связи, знакомства... С каждым днем этих знакомств становилось все больше. Он знал почти все лица, встречающиеся ему по дороге на работу, и ко многим из этих лиц уже прилагались имена. С некоторыми он начал здороваться, разговаривать, стараясь вести себя дружелюбно, и внимательно выслушивал хранительниц, охотно дававших рекомендации мастерам-парикмахерам и салонам красоты (его собственный мастер достатку флинта не соответствовал никак). Покойная стилистка, хранительница банковской кассирши, с которой Костя познакомился в автобусе, критично оглядев его флинта, надавала Денисову советов по макияжу и одежде, и Костя старательно записал их карандашом на смятых клетчатых листках — и то, и другое притащил Дворник в уплату за третью порцию музыкального кайфа. Впрочем, Денисов примерно представлял себе необходимый внешний вид своего флинта. К сожалению, Аню нельзя было вытянуть по вертикали, ибо привлекательная женщина должна быть высокой и длинноногой. Но, по крайней мере она должна была предельно похудеть и напрочь изменить походку и осанку. Еще ей не помешал бы хороший загар. А цвет волос лучше поменять на золотистый. Стилистка, правда, в ответ на это с сомнением покачала головой, но тут Косте ее совет не был нужен. Золотистый — и точка! Он так решил. А Инга это решение одобрила, попутно надавав советов по диете и одежным магазинам.
