— Вот уж…чего никто… не может мне запретить…делать! — возразила Надя, и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то прежнее, яркое и задорное, разогнав царившую в них обреченную темноту, и Наташа с неожиданным облегчением подумала, что, конечно же, все будет в порядке, и Надя выздоровеет, — как она вообще могла допустить какие-то мрачные мысли — наверное, все из-за того, как Надя выглядела. Конечно же, она выздоровеет — иначе и быть не может. — Что… мне еще делать… тут… пока… А лечение…да какой вред?! Все равно… тут из лекарств одни… градусники… да и те не температуру… показывают, а какую-то… среднюю высоту…над уровнем моря…

— Надя, — шепнула Наташа, наклоняясь к ней ближе, — Надя, скажи только одно — ты знаешь, что мне делать?

Надины глаза утратили яркость и снова стали темными и безжизненными, словно гладкие воды мертвого омута.

— Проще всего…ничего не делать. Забыть…сбежать… сменить квартиру…наконец, город…тогда… никто не будет на тебя покушаться, кроме…совести… Но я тебя знаю… Это…твоя дорога, и тебе…придется пройти ее до…конца…пока не найдешь… Помнишь, как говорил… Чеширский кот?.. Куда-нибудь ты обязательно…попадешь…нужно толь-ко…достаточно долго…идти… Я не знаю… куда ты попадешь… но… думаю… это очень страшное место… Будь осторожна… не переоцени себя, как…я… Нет…я ничем не могу…тебе помочь. Прочти… подумай… почувствуй — это ведь твой… предок… Помнишь… очарование власти… может…и его оно сгубило… ведь ваши… картины… непростые… Поговори с дедом…

— С дедом?! — изумилась Наташа. — Да при чем здесь он?! Он ничего не знает!

Надя снисходительно улыбнулась.

— Твой дед…знает очень много… ты… удивишься, как много…он знает…настоящее кладбище тайн… надо только…умело их…эксгу-мировать… Обязательно прочти… мои записи… я не могу уже…только…многое из них тебя очень сильно…расстроит…Прости, что я…молчала…

— Ерунда! — сказала Наташа и встала. — Ладно, Надь, я пока выйду… Славка хотел еще… Мы и так тут… незаконно… билеты к тебе дороже, чем на зарубежных певцов.

Надя закрыла глаза, словно от боли, и ее лицо чуть дернулось.

— Хотел…припасть к одру? Бедные…вы, бедные… и он… так расстроился…Я ведь…не люблю его, Наташ, он хороший… но я его совсем не… люблю. Только ты ему… не говори… Стерва я, да?

— Нормальная баба! — сказала Наташа с улыбкой. — Давай, Надька, вставай быстрей. Помни — День города!

— Это вряд ли… — тихо прошелестел голос, с надрывом выговаривая каждую букву. — Вряд…ли… Ты присматривай за ним… подруга… он действительно… хороший парень… Считай, что это тебе…наследство…

— Не болтай ерунды! — сердито приказала Наташа, медленно пятясь к двери. Вдруг она остановилась, вспомнив вопрос, который хотела задать Наде с самого начала. — Я вот только одного не понимаю… Ты ведь хотела, чтобы я вас с Пашкой застукала, правильно?

— Да.

— Тогда почему вы просто не поставили машину возле подъезда? Или в квартире не залегли? Почему на дороге?! Почему в этом ужасном месте, Надя? Ты же знаешь, что я теперь к этой дороге близко не подхожу! Не подошла бы даже, если б вы прямо на асфальте устроились под прожектором! Я не понимаю!

На лице Нади вспыхнуло совершенно дикое изумление, словно Наташа только что открыла ей какую-то невероятную и страшную тайну. Она дернулась и даже попыталась приподняться на кровати, и Наташа кинулась к ней, пытаясь остановить.

— Что?!! — прохрипела Надя. — Что?!!

— Тише, ложись?! — испуганно бормотала Наташа, стараясь ее уложить, но к израненному телу страшно было даже притронуться — кругом была боль. — Ложись…тебе нельзя…

— Тебя…не было?!.. Не было?!!

— Надька, ложись, ну пожалуйста! Господи, успокойся! — почти прорыдала Наташа, пытаясь справиться с бьющимся телом. — Надька! Надька!

Надина голова упала на подушку и заметалась по ней, судорожно ловя губами воздух, рука забила по простыне, точно выбивая из нее пыль, и высокая кровать затряслась.

— …воздух…где… дышать… воздух? отпустите… темно… помогите… — зашептала она быстро, прерывисто и страшно. Вскрикнув, Наташа пулей вылетела из палаты, а навстречу ей уже бежала дежурная сестра, хлопаяцокая шлепанцами на каблучках, и прижимала одну руку к груди, придерживая вырез халата.

— Ей плохо! — крикнула Наташа, отскакивая в сторону, и сестра, вбегая в палату, раздраженно махнула на нее рукой.

— Катитесь отсюда… пустила вас на свою голову…меня ж с работы выпрут!!! Вика! Вика!

— Что?!! — воскликнул Слава и сунулся было следом в палату, но Наташа схватила его за руку и поволокла прочь. — Пусти!!! Я должен…

— Пошли! — умоляюще сказала Наташа, продолжая тащить его за собой. — Пошли! Мы будем только мешать! Пошли, Славка, пошли!!!

Она вытолкала его в вестибюль, наполненный гулкими шагами, и отпустила. Слава повалился на деревянный с белым сиденьем стул и уставился в одну точку, словно окаменев. Наташа, до боли сжимая пальцы правой руки, застыла рядом, не отрывая взгляда от двери, из которой они только что выбежали. В ушах у нее тонко, пронзительно звенело, перед глазами мела черная пурга.

— Надо позвонить, — вдруг произнес Слава где-то внизу — глухо и безжизненно. — Позвонить родителям…я пойду позвоню…

Наташа ничего не ответила и не заметила, как он ушел и как вернулся, как снова сел на стул, не чувствовала, как он пытался усадить и ее, как тряс и звал по имени.

Это из-за меня, из-за меня… но что же я ей такого сказала…меня не было…почему я должна была быть там? из-за меня… из-за меня… Надя, пожалуйста…я сожгу все картины или нарисую миллион их… толь-ко пожалуйста… я взорву эту проклятую дорогу…я снесу ее… хоть весь город снесу…что угодно…только пожалуйста… меня не было, чтобы оттолкнуть тебя…я должна была понять… я не должна была говорить с тобой… я приношу одни несчастья…пожалуйста… у меня кроме тебя никого нет… Надька…Надечка…ты ведь слышишь меня… ты слышишь меня…

Спустя полчаса дверь в вестибюль приоткрылась и из нее выглянула дежурная сестра. Она повела вокруг глазами, потом ее взгляд остановился на Славе и Наташе, и, посмотрев на ее лицо, Наташа медленно попятилась назад — до тех пор, пока не вжалась в угол, — и, скользя вывернутой ладонью по гладким стенам, так же медленно сползла вниз — прямо на холодный пол.

Надя ее не услышала.

Слез не было.

«Почему я не плачу. Я хочу заплакать. Мне плохо».

Слез не было.

«Мне больно».

В горле набухал тугой ком, становясь все больше и больше, грозя вот-вот прорваться наружу, а воздуха вокруг становилось все меньше, и она начала задыхаться.

…воздух…где… дышать…воздух…

«Мне так плохо!»

Вот уже час Наташа потерянно бродила по улицам, слепо натыкаясь на прохожих и не слыша их гневных окриков, переходила дороги, не слыша гудков машин и визга тормозов. Весь мир исчез, остались только горе и злость, злости, пожалуй, даже больше — злость на себя и на дорогу, да, на дорогу… пойти на дорогу и колотить по проклятому асфальту, пойти на дорогу и сдаться… пойти на дорогу и заплатить…

Это твоя дорога, и тебе придется пройти ее до конца.

«Я не просила этой дороги! Я ее не выбирала!»

Но дорога выбрала…

Почему?

Наташа наткнулась на какое-то препятствие и вздрогнула, приходя в себя. Огляделась. Она стояла, прижавшись к длинному парапету вдоль лестницы, которая сбегала вниз, к трассе, по которой, пыля и гудя, неслась блестящая волна машин. В пальцах у нее был зажат пластмассовый стаканчик с недопитым остывшим кофе — когда и где она успела его купить, Наташа не помнила. Она вообще ничего не помнила с того момента, как увидела в дверях вестибюля лицо дежурной сестры и поняла, что Нади больше нет.

Наташа поставила стаканчик на парапет, оперлась локтем о бетон и прижала ладонь к горячему лбу. Снова сдавило горло, и она затряслась, судорожно стиснув зубы. Ей на плечо легла чья-то ладонь, она неохотно обернулась и увидела Славу. Он стоял рядом и смотрел на нее — окаменевший, осунувшийся, чужой.