Взгляд княжича скользнул по сотнику Горазду и по воеводе Буривою, к которому прислонялась их с Чеславой приёмная дочь. Не было только младшей сестры Гориславы. Ей, по малости зим, чествовать мёртвых в Велесову ночь не позволяли.

Почувствовав на себе встревоженный взгляд матери, Крутояр выдавил улыбку, взял протянутый кем-то факел и шагнул вперёд. Пламя отбрасывало на лицо то резкие тени, то яркие всполохи света. Черты, ещё недавно юношеские, в этот миг казались твёрдыми, высеченными из камня. Щёки, осунувшиеся за последние седмицы, делали его старше; глаза, подсвеченные огнём, сверкали.

Княгиня Звенислава смотрела на сына с тревогой, прижав к груди ладони. Она не видела в нём больше мальчика, которого когда-то качала на руках, и материнское сердце болело.

Крутояр шёл медленно, и люди расступались, провожая его взглядами. Плащ-корзно отливал алым и багрянцем, фибула сияла. Внутри его жгла тревога, мысли то и дело возвращались к отцу: жив ли, вернётся ли? Но княжич не смел показать этого. Теперь он был опорой для других, и потому держался прямо, шагал уверенно.

На капище перед идолами Крутояр сунул факел в последний костёр, что оставался незажжённым. Сухие брёвна занялись быстро. Пламя вспыхнуло ярко и жадно, отразившись в его глазах. Лицо княжича в свете огня выглядело суровым и взрослым.

Крутояр поднял факел и обошёл костры трижды, как велел обычай. Огонь трещал, бросал искры вверх в чёрное небо, где, казалось, за тучами ждали души предков. Он поклонился, возложил в пламя первую жертву — кусок хлеба и ломоть мяса, — и отступил.

Толпа, собравшаяся позади, ждала, что нынче явятся тени мёртвых — отцов, дедов, братьев, ушедших в Навь. Кто-то шептал молитвы Велесу, кто-то искал знакомые черты в трепете огня.

Крутояр стоял прямо и молчал. Нутро его знало твёрдо: отец жив. Князь в великой Степи, среди хазарских орд, но жив. И непременно отыщет дорогу домой, какой бы долгой и тяжёлой она ни была.

Набрав в грудь воздуха, княжич заговорил громко и чётко, чтобы его слышали все.

— Нынче — ночь Велеса. Ночь, когда граница меж живыми и мёртвыми тонка, и наши предки возвращаются к нам. Мы встречаем их, как дорогих гостей, мы чтим их, ибо без них нет нас.

Взяв ковш с медом, он выплеснул его целиков в огонь.

— Те, что пали в битвах, те, что уснули в мирные дни. Мы помним вас, мы зовём вас! Садитесь за столы, грейтесь у огня, угощайтесь хлебом и медом.

Позади него согласно зашумела толпа. Люди стояли чуть порознь, словно оставляли места для невидимых гостей.

— Пусть Велес проведёт души предков к нам и обратно!

Ветер налетел с реки, зашумел в ветвях, и костры взметнули языки пламени. Тени закружились по земле, коснулись идолов, вытянулись, заскользили, будто среди живых действительно прошли незримые гости. Люди притихли, всматриваясь в огонь и шепча что-то, словно здоровались. Они склоняли головы в беззвучном плаче и улыбались сквозь слёзы, чувствуя ласковые, тёплые прикосновения давно ушедших за Кромку родных.

Крутояр стоял прямо, не смел моргнуть, и сжимал рукоять меча. Он знал: многие мыслят, что нынче к кострам мёртвых придёт и князь Ярослав.

Многие, но не он.

Княжич чувствовал присутствие незримых гостей. Они шелестели ветвями деревьев, скользили тенями меж костров, их шёпот доносил ветер.

Он услышал изумлённый всхлип матери: та повстречала знахарку Зиму. Затем громко ахнула её подруга Нежана: увидела мужа, воеводу Будимира.

Вздохи звучали со всех сторон, их сменяли слёзы и радостные улыбки.

Постепенно догорели костры, и вместе с пламенем капище покинули и души мёртвых предков. Проводив их хлебом и мёдом, люди медленно потянулись прочь. Уходили притихшие, в молчании, но с посветлевшими лицами, и каждый уносил в сердце частицу встречи.

Крутояр остался стоять у последнего тлеющего костра. Ветер трепал его плащ, глаза жгло от дыма, но он не моргал. Он видел, как другие находили утешение в возвращении предков, но сам так и не дождался того, кого ждал.

Живым.

Но от того было только тяжелее. Для других Велесова ночь принесла радость — ему же она оставила пустоту.

Он услышал шаги за спиной: конунг Харальд не таился. Подошёл и положил ладонь ему на плечо.

— Идём, сын конунга, — сказал на своём языке. — Оставь мёртвых мёртвым.

Когда капище осталось позади, северный вождь вновь заговорил.

— Вскоре я отправлюсь домой, пока на ваших речушках не встал лёд.

Невольно Крутояр улыбнулся. Норманны днями напролёт любили расхвалить своё бескрайнее, бездонное и незамерзающее море.

— Передашь от меня привет отцу. Скажи, что вскоре станет дедом.

Горячая благодарность вспыхнула в груди Крутояра. Так легко конунг показал, что не верит в молву о том, что князь сгинул в Степи. Он с трудом сдержался, чтобы не поблагодарить Харальда, и лишь кивнул.

— Передам. Князь огорчится, когда узнает, что не застал тебя.

Конунг кривовато хмыкнул. То, что они не ладили с отцом жены, знали все. Но он тоже промолчал.

— Если Один будет нам благоволить, привезу повидаться будущим летом Ярлфрид, — пообещал он.

— Матушка будет рада.

После Велесовой ночи минуло всего два дня, когда драккары конунга Харальда покинули Ладогу, спеша домой, в далёкую и холодную северную страну. А спустя ещё через три дня в ладожский терем прибыли гонцы.

И привезли самые разные вести.

И главной была весть из заставы на самой дальней границе княжества: князь Ярослав возвращается домой.

Бедолаге-гонцу сперва не поверили, воительница Чеслава чуть душу из него не вытрясла, пока не вмешался Крутояр. Всё допытывалась, не тать ли он, не подослал ли его кто-то, не солгал ли.

Княжич и сам не сразу поверил. Слишком уж неожиданно, из ниоткуда появился в тереме гонец. Словно злой морок. Седмицы не прошло после Велесовой ночи, когда чуть ли не каждый первый мыслил увидеть среди мёртвых князя, о котором не было вестей множество седмиц кряду, как в один миг явился гонец с добрыми вестями.

То, что произошло с ним в гостях у хлебосольного наместника Велемира, отучило Крутояра верить кому-либо на слово. Он как мыслил: обрадуется нынче, велит собирать людей, чтобы ехать встречать князя, оставит терем без защиты, и тотчас нападут враги, что не дремлют.

Но у гонца был с собой кинжал князя, который узнали и Крутояр, и воительница Чеслава с сотником Гораздом. И тот поклялся на обереге Громовержца-Перуна, что не лжёт. Тогда ему поверили, но у княжича на сердце скреблась тревога. А ну как кинжала отец на поле боя лишился?

— Ты останешься в тереме, Чеслава, — сказал Крутояр, когда выпроводили ошалевшего гонца из гридницы под присмотр справных кметей. — Отца встречать поеду с дядькой Гораздом, и матушке ничего говорить не станем. Никому не станем. Вдруг — ловушка.

— Коли ловушка, то ты не должен ехать, — справедливо возразил сотник, и воительница согласно кивнула.

— Должен, — упрямо насупился княжич.

И отговорить его ни у кого не получилось.

— Едва ли ловушка, — вздохнул под конец сотник Горазд. — Я помню этого паренька, встречал его, когда объезжал дальние заставы. Уж под самым носом врага мы бы не упустили, так близко к границам княжества они не подобрались бы.

— Коли не ловушка, стало быть, что-то случилось. Иначе к чему засылать гонца? Отец бы вернулся в терем, и делу конец, — ещё хлеще нахмурился Крутояр. — Потому и матери раньше срока говорить ничего не стану. Ни к чему бередить.

На том и порешили.

Утаить что-то в тереме было нелегко, повсюду чужие уши: чернавки, холопы, кмети, отроки, боярские дочери и жены, которых привечала княгиня, дети...

Но о том, какие вести пришли с дальней заставы, знало только четверо: княжич, воительница Чеслава, сотник Горазд и сам несчастный гонец. Из них никто болтать не стал, и потому уже на другой день, отговорившись, что отправится встречать Вечеслава, который со дня на день должен был воротиться на Ладогу, Крутояр покинул терем, прихватив для надёжности вместе с гонцом отряд из дюжины человек. В него, как условились, вошла Чеслава.