Звениславка вспоминала последнюю встречу с двухродной сестрой, пока крытая повозка по неровной, бугристой дороге все дальше и дальше увозила ее от терема. Вокруг них простиралась бесконечная, бескрайняя степь. Прежде она и помыслить не могла, каким необъятным простором окружено небольшое княжество Некраса Володимировича. Они провели в пути несколько дней, а степь все не заканчивалась, уходя далеко-далеко за горизонт, туда, куда не достать и взглядом.

Под неодобрительным взглядом Драгомиры Желановны, немужатой сестры княгини Доброгневы, отправленной присматривать за княжной в дороге, как бы чего лихого не приключилось, Звениславка постоянно отодвигала в сторону плотную холстину и выглядывала из повозки, чтобы посмотреть по сторонам. Драгомира Желановна лишь пуще поджимала строгие губы. По ее уму, девке следовало носа наружу не казать.

С неповоротливыми, гружеными телегами со скарбом и приданым они ехали крайне медленно, из-за чего их небольшой отряд растянулся намного дальше, чем хотел бы князь Ярослав. Звениславка слышала множество раз, как он отправлял кого-то из своих кметей подогнать отстающих.

Как-то сложилось, что вровень с ее повозкой конные или пешие шли отроки — Горазд, Вышата и Бажен. Проводить братоучадо до Ладоги Некрас Володимирович отправил и лучшего своего воеводу Храбра вместе с сыном, а с ними — еще пятерых крепких мОлодцев. Небывалое удивление вызывала у всех госпожа Зима, появившаяся ранним утром на княжеском подворье вместе с небольшим заплечным мешком. Некрас Володимирович едва не дернулся к ней, чтобы попросить остаться — не забыл, как вытащила его знахарка из-за Кромки, но поглядел на нее и отчего-то передумал.

Ярослав Мстиславич отдал ей сменную и смирную кобылку, и госпожа Зима часть пути проводила верхом, а часть — в крытой повозке вместе со Звениславкой, тетушкой Драгомирой и притихшей в самом углу Устей.

Звениславке нравилось, когда знахарка забиралась к ним в повозку. Она знала немало занятных историй и рассказывала их, развлекая слушательниц. Так и коротали длинные дни в пути. Больше всего Звениславку влекли истории о далекой, незнакомой Ладоге, где она вскоре станет княгиней. Ей больше не у кого было спросить, кроме как у госпожи Зимы. Князю Ярославу она зареклась задавать вопросы после того памятного разговора в конюшне, а подойти к воеводе Круту она пока побаивалась. Оба отрока, что вились подле повозки, прожили в Ладоге совсем недолго, да не особо владели словом, чтобы увлечь своим рассказом. А вот знахарку Звениславка слушала, затаив дыхание.

— Раньше Ладогу называли Старой Ладогой, а на языке варягов — Альдейгьюборг. «Альд» — значит «старый». Старый город, — неторопливо говорила госпожа Зима, пока их повозка покачивалась и подпрыгивала на неровной дороге.

— Еще говорят, что озеро недалеко от Ладоги варяги называли Альдейгья. Вот и получается название — город, построенный вблизи Ладожского озера. Это большой, торговый город. Туда приплывает множество кораблей и купцов с самыми разными товарами.

— Откуда ты все это знаешь? — случилось так, что вровень с повозкой на сей раз ехал воевода Крут.

Услышав их разговор будучи верхом, он слегка пригнулся, чтобы заглянуть в повозку через окошко, которое получилось, когда они сдвинули в сторону холстину, чтобы внутрь попадал ветерок.

— Я много чего знаю, воевода, — сварливо отозвалась знахарка.

Она явно жалела, что дядька Крут их подслушал, и не собиралась отвечать на его вопрос. Тот аж цыкнул от досады и слегка поддал пятками жеребца, чтобы обогнать повозку. Госпожа Зима лишь улыбнулась и посмотрела лукаво на Звениславку.

— Ну, про торг я тебе сказывать не стану, своими глазами поглядишь!

Спустя несколько дней бескрайняя степь все же закончилась, и по пути им начали попадаться первые деревья и пышные кустарники. Их путь пролегал теперь между холмами, петляя из одной стороны в другую. Ехать по такой дороге стало тяжелее, но кмети да и сам князь, казалось, разом выдохнули и помолодели лицами. Разговоры зазвучали громче, веселее стал смех.

Звениславка понимала. Ведь люди князя возвращались домой, и каждое деревцо, каждая травинка, встречавшаяся на их пути, напоминала об этом. Она же тосковала. Закрывала глаза и видела свою крохотную, но родную, уютную горницу в дядькином тереме. Слышала голоса близнецов, Ждана и Желана, выпрашивающих у нее горячие пирожки прямо из печки али со смехом рассказывающих об очередной своей шалости. В груди вырастал тяжеленный комок всякий раз, как Звениславка вспоминала дом, и она старалась вспоминать пореже.

Негоже княжеской невесте плакать. Звениславка неосознанно потерла ладонью запястье. Она не обвыклась еще с обручьями, с их тяжестью на руках.

Она тревожилась за Рогнеду и знала себя виноватой. Что не нашла сил, не сдюжила рассказать той о казни Ладимира. Последний разговор с двухродной сестрой не принес ей облегчения; напротив, на шее тяжестью повис камень лжи и вины.

Княгиня Доброгнева вышла провожать ее со здоровущим синяком на щеке, который не мог спрятать самый праздничный и богатый убор. По всему выходило, что обернулся черным тот вечер, когда войско князя Ярослава въехало на княжеский двор ее дядьки.

На пятый день пути, под вечер незадолго до захода солнца они набрели на ручей, и Ярослав Мстиславич приказал остановиться подле него на ночлег.

Размять ноги после целого дня пути — самое милое дело! Звениславка с неподдельной радостью выпрыгнула из повозки и принялась осматриваться. Позади по дороге еще тянулись отставшие повозки с поклажей, а кмети уже принялись устанавливать навесы и палатки. Услышав, что князь велел развести нынче костер, она обрадовалась еще пуще: все предыдущие дни они вечеряли лепешками и сухим мясом без горячей, наваристой похлебки.

Драгомира Желановна осталась в повозке, и Звениславка бродила по лагерю в одиночестве. За прошедшие дни она свыклась, что люди князя провожают ее взглядами, но редко заговаривают напрямую. Она до сих пор мало кого знала из дружины по имени, добро еще, что два отрока подрядились порой развлекать ее беседой. Она мыслила, не приказал ли им князь?..

Будто неприкаянная, Звениславка шла мимо занятых работой кметей: прямо к повозкам они прилаживали навесы, вбивали в землю брусочки для палаток, собирали палки и ветки для большого костра, тащили в огромном котле из ручья воду. Она не привыкла бездельничать, но занятия в отряде князя ей не находилось.

— … напрасно ты тревожишься, — Звениславка обходила одну из токмо-токмо доехавших повозок со своим приданым, когда услышала голос воеводы Крута. — Еще один дневной переход, и уж никакие степняки нас не достанут.

Она замерла испуганно, затаив дыхание. Еще шаг, и она бы вышла прямо на них.

— Я приказал следить, чтобы повозки не отставали. Если ты не справляешься, завтра в конце отряда поеду я.

Мужчиной, с которым говорил воевода, оказался пребывавший не в духе князь. Звениславка медленно попятилась назад, жалея, что набрела на них ненароком. Услышав позади громкое ржание, она подпрыгнула на месте и резко обернулась. Один из коней встал на дыбы, скинув на землю седельные сумки и иную поклажу. Подле него суетился взъерошенный, светловолосый кметь. Он все пытался натянуть поводья и успокоить испуганное животное, но лишь делал хуже, мельтеша у того перед мордой высоко поднятыми руками.

— Уйди, — на шум из-за повозки, где беседовал с воеводой, вышел князь. — С конем справиться не умеешь, Гостомысл?

Он недовольно отчитал кметя, отодвинул того плечом в сторону и тихим, ласковым голосом заговорил с разгоряченным жеребцом. Смущенный, покрасневший до лопоухих ушей отрок принялся собирать с земли разбросанные сумки и прочий скарб.

Понемногу князю удалось успокоить коня. Сперва тот перестал скалиться, вот-вот готовясь укусить, и испуганно пятиться назад. Затем затихло ржание, и вот уже Ярослав Мстиславич поглаживает его по морде, прижав к своему плечу.

— Чего он вообще взъерепенился? — спросил подошедший дядька Крут.