По лицу Станимира прошла судорога, одна, вторая, третья. Черты его исказились, стали нечеловеческими, а в глазах вспыхнула тьма.

— Доволен, княжич? — спросил он, поднял руки и повертелся, чтобы толпа хорошенько рассмотрела его мощное тело с налитыми кровью, жесткими канатами мышц. На шее у него стали отчетливо видны четыре длинных царапины, будто след от ногтей.

— Доволен, сотник, — в тон ему огрызнулся Крутояр.

Все такими же дерганными движениями Станимир надел рубаху обратно. Вячко, подержав свою в руке, словно взвешивал что-то, отложил в сторонку к плащу и остался в одних портках.

— Быстро же она утешилась, — тихо проскрежетал сотник.

Услышали лишь те, кто стоял рядом с ним: княжич, боярин Звекша, Вечеслав... Последний хмуро покосился на него и промолчал.

— Да рассудит вас Перун! — сказал Крутояр и шагнул в сторону.

Полагалось поклониться сопернику, но Станимир бросился вперед сразу же, едва княжич замолчал. Вячко, ожидавший чего-то подобного, вскинул меч, остановив удар сотника. Столкнувшись, глухо заворчала сталь, и мужчины разошлись на несколько шагов, примериваясь к незнакомому оружию.

Взгляды десятника людей были прикованы к ним. Крутояр неосознанно сжимал в ладони оберег Перуна, который носил на воинском поясе, да с такой силой, что края впивались в кожу, оставляя глубокие отметины.

Станимир был на полголовы выше ладожского десятника и шире, мощнее в плечах. Здоровый как медведь, он двигался быстро, и ни у кого не повернулся бы язык назвать его неповоротливым. Вечеславу приходилось несладко. Уже спустя несколько минут поединка от их разгоряченных тел в морозный воздух начал подниматься прозрачный пар. На деревянный помост упали первые капли крови.

Никто не смел вмешиваться в Божий суд. Они будут биться или насмерть, или пока один не попросит пощады.

Удар Станимира оставил на левом плече десятника длинный, неглубокий порез, и кровь заструилась по руке. Сотник обнажил зубы в довольном оскале. Он ничего не говорил, берег дыхание, но было видно, что слова клокотали высоко в горле.

Крутояр покосился на воеводу Стемида. Тому приходилось несладко, ведь Вечеслав рос на его глазах, превращался из мальчишки в юношу, отрока, кметя...

Второй раз сотник царапнул Вячко грудь. Тот увернулся в последний миг, едва не потерял равновесие и все же коснулся ладонью деревянного настила.

По толпе прошел сдержанный гомон, а княжич резко втянул носом воздух. Он даже не моргал, боясь упустить что-то в поединке.

— Она тебя обманула, — ласково сказал Станимир, почувствовав за собой силу.

На нем не было ни царапины, а вот у его противника кровь стекала уже из двух порезов.

— Ты поверил шлёнде*, — добавил он. — И подохнешь из-за нее.

Вечеслав дернул щекой и ничего не ответил. Лишь крепче сомкнул челюсти и перехватил поудобнее меч.

Они кружили по деревянному помосту, примериваясь, присматриваясь друг к другу, выискивая малейшие бреши и слабости. Целый и невредимый Станимир в рубахе смотрелся куда лучше обнаженного по пояс Вячко, с кровоточащими порезами.

Крутояр сжимал оберег, царапая ладонь изнутри, и мысленно раз за разом взывал к Перуну. Несмотря на легкий морозец, у него на лбу и висках выступила липкая испарина. Княжич редко боялся, но нынче ему было страшно. И не за себя.

А потом Станимир ударил в третий и в четвертый раз. Предчувствуя скорую победу, толпа заревела подобно медведю, берлогу которого потревожили во время спячки. Шум стоял такой, что своих мыслей не было слышно.

— Давай же... давай... — выдохнул Крутояр, сам того не замечая. — Давай...

Вячко выглядел нехорошо. Он еще крепко держался на ногах, но раны... И катящийся по лицу пот заливал глаза, заставляя щуриться. Не было времени, чтобы смахнуть его, Станимир не давал продыха. В глазах же сотника все чаще мелькало сытое удовлетворение. И злорадство.

В какой-то миг их поединок напомнил забаву кошки с мышью. Та ведь не сразу убивала жертву, сперва то отпускала ее, давая ложную надежду на жизнь, то вновь догоняла, ударяла легонько, и все повторялось заново.

— Подохнешь здесь, как и твой отец... — зловещим шепотом посулил Станимир.

Крутояр уловил, как дернулся воевода Стемид, окончательно уверив в дурное нутро человека, которого он считал приятелем...

Вечеслав было дернулся вперед, но остановил глупое движение и вновь выставил перед собой меч. И тогда Станимир, которому надоела забава, пошел в резкую, быструю атаку, намереваясь положить конец наскучившему поединку.

Что и как случилось потом, никто толком и сказать не мог.

Чрезмерно увлекшийся сотник не рассчитал силу. Вечеслав уклонился от удара, и Станимира занесло. Его буквально толкнула вперед невидимая рука, и Вячко устроил ему подножку, а когда тот рухнул навзничь, ударившись спиной о жесткий настил, приставил к горлу лезвие меча.

И тогда...

— Драккары! Норманнские драккары! — крик дозорного, примчавшегося от пристани, заглушил все прочие звуки. — Идут к нашему берегу!

Все взоры были обращены к дружиннику, что принёс весть. На него же посмотрел и Вечеслав. Он отвлёкся на мгновение, угар схватки ещё не отпустил его, и Вячко быстро моргал, пока до него доходил смысл сказанного. Его замешательством воспользовался Станимир. Извернувшись, он дотянулся и пнул десятника в голень, заставив того тяжело рухнуть на колено, и потянулся за мечом, намереваясь нанести решающий удар, когда Вечеслав всё же нанёс свой.

Сотника он не убил, но ранил, прочертив глубокий порез от шеи до плеча. Хлынувшая кровь заляпала рубаху, Станимир вскинул ладони, чтобы зажать рану, когда отдышавшийся дозорный торопливо выкрикнул.

— Харальд Суровый идёт к нашему берегу!

Крутояру показалось, его огрели тяжёлым поленом по голове. Он даже потряс её, словно надеялся упорядочить мысли.

Харальд Суровый? Его родич, муж его старшей сестры, конунг Севера?.. Здесь, в Новом граде, когда говорили, что он уплыл чуть ли не к землям франков, добивать остатки войска Рюрика?..

— Остановись! — прогремел рядом с ним голос Стемида.

Воевода приказывал Вечеславу, который вновь стоял над Станимиром с занесённым мечом. С лезвия тягуче — медленно стекали капли крови.

— Остановите его, — велел Стемид своим людям, и сразу несколько человек ему возразило.

— Нет! — рявкнул Вячко. — Божий суд должен свершиться.

— Не лезь не в своё дело, наместник, — почему-то на сторону ладожского десятника стал и боярин Звекша.

— Они правы, воевода, — сказал и княжич.

— Божий суд уже свершился! — Стемид упрямо гнул своё. — Ты ранил его, кровь пролилась. Отойди, Вечеслав. Сквор узнал сотника по говору, он нужен князю живым!

Бесконечное мгновение Вячко всматривался в глаза воеводы. Он стоял словно вкопанный, плечи ходили ходуном, дыхание рвалось сквозь зубы, будто зверь, запертый в тесной клетке.

Он слышал слова Стемида, понимал их умом… но тело не слушалось. Хотелось снова шагнуть вперёд, занести меч, ударить, чтоб уж наверняка. Грудь клокотала от гнева и разочарования.

Крутояру даже показалось, что тот не подчинится, воспротивится. Он приготовился уже вступиться за наставника и друга, попытаться уговорить воеводу, но медленно, через силу, ломая себя пополам, со стиснутыми зубами Вячко отступил и опустил меч. Пальцы до боли сводило — так крепко он сжимал рукоять.

Ни слова он не проронил. Только колючим, злым взглядом пронзил Станимира, что корчился на деревянном помосте, и сплюнул рядом с ним. А затем зашагал прочь.

Этого не стерпел уже сотник. Вскочив, он попытался ударить подло, в спину.

— Схватить его! — приказал Стемид, и к Станимиру рванули сразу трое.

Что творилось на площади — не описать. Взбудораженная и исходом поединка, и принесёнными дозорным вестями, толпа напирала на деревянный помост и ходила ходуном. Люди кричали, толкали друг друга, срывали глотки, споря до хрипов, пускали в ход кулаки. Стражники напрасно пытались их успокоить, не помогали даже тумаки, которые они принялись щедро раздавать.