— Этого не будет, — вмешался тогда Крутояр.

На него мужи, повидавшие немало зим, порой поглядывали искоса и со снисхождением. Потому-то и пришлось ему лупануть по столу раскрытой ладонью и, повысив голос, напомнить, что он — не только кметь, но и княжич. А заговор не абы какой, а против его отца.

— Ярослав Мстиславич далеко, — справедливо возразили ему. — Своими силами мы их недолго удержим. Нынче одну головню кинули, завтра — с дюжину, а после закидают так, что терем загорится как щепка. И что тогда делать прикажешь?

— Надобно девку увезти отсюда подальше, — сказал кто-то еще. — Да хоть на Ладогу.

— Или решить все божьим судом, — от тихого голоса Вечеслава у Мстиславы по спине пробежали ледяные мурашки.

К нему, как и к ней чуть раньше, обернулись все, кто был в горнице. Десятник, скрестив на груди руки, стоял у дальней стены.

— Поединок и рассудит, кто правду говорит, а кто лжет, — продолжил он негромко.

— Я уже думал об этом, — Стемид сдержанно кивнул. — Но как наместник я не могу вызвать Станимира.

— Я вызову, — еще более спокойно пожал плечами кметь.

— Нет, — голос княжича разрубил звонкую тишину, повисшую после слов Вечеслава.

Выпрямившись и встав из-за стола, Крутояр решительно мотнул головой. Правую руку он прижимал к ране на боку. Та по-прежнему его донимала.

— Такое обвинение не поединком разрешать. А если ты проиграешь?

Сдержанный шепот прошел по горнице.

— Коли за ним Правда, не проиграет!

— А это пусть девка решает, вдруг солгала нам!

Мстислава резко втянула воздух носом и приказала себе молчать.

— Порой Перун глядит совсем в другую сторону, — тихо отозвался Крутояр, выслушав всех, кто хотел ему возразить. — И нынче может не по Правде рассудить. И что тогда? Заговора не было, Мстислава лжет? А наместник Велемир против меня замышлял потому, что головой о дерево стукнулся?..

— Я не честь князя стану защищать. А ее. Не как ладожский десятник Станимира на поединок вызову, — усмехнувшись шутке Крутояра, заговорил Вячко. — Так, хоть время потянем. Сам посуди, княжич, пока второй гонец до Ладоги доскачет, пока подмога придет...

Он замолчал, недоговорив, потому что слова были не нужны. Пройдет не одна седмица. Ладожской дружины они могут и не дождаться.

— А если ты проиграешь? — повторил Крутояр вопрос, скрипнув зубами.

В упор, не отрываясь, он смотрел на Вечеслава. Тот с показной легкостью пожал плечами.

— Стало быть, не такой уж я добрый воин, — отозвался насмешливо, но от его слов у Мстиславы вся кровь вскипела.

Она попыталась поймать его взор, но Вячко глядел лишь на своего княжича. Возразить ему вслух, при чужих она не решалась. Но кому как ни ей знать, что Перун частенько отворачивался, когда что-то дурное происходило с ее родом? Не отвернется ли Бог-Громовержец и на этот раз?..

И как потом жить, зная, что повинна еще и в этом?..

— Нет, — заговорил кто-то из мужчин. — Княжич прав. Сотника Станимира вызывать нельзя.

— Так и десятник дело молвит. Как мы продержимся, пока подмога не придет?..

— Да разогнать кулаками толпу один раз, чтоб неповадно было!..

Горница потонула в шуме и гвалте множества голосов. О Мстиславе забыли, увлеченные препирательствами мужчины и глядеть на нее перестали, и она тихонько подступилась к Вечеславу, который ни с кем не спорил, лишь молча слушал. Он стоял в углу, опершись плечом о сруб, со скрещенными на груди руками.

И вновь один-единственный взгляд, который кинул на нее десятник, пробрал до самого нутра, заставил мурашки рассыпаться по телу.

Мстислава посмотрела на него в ответ. На широкие плечи, на насупленные брови, на губы, что сжались в тонкую линию.

— Вячко... Вечеслав, — откашлявшись, позвала она. — Не нужно... не выходи из-за меня против Станимира.

Десятник сурово на нее посмотрел, и она почти пожалела, что открыла рот.

— Почему? — спросил коротко.

— Боги отвернулись от нашего рода, — прошептала Мстислава, уткнувшись взглядом себе под ноги.

В покосившейся избе на окраине леса говорить с ним было куда легче. Нынче же... слишком много всего намешано, и слишком много всего стояло между ними.

— Я не хочу, чтобы неудача коснулась и тебя, — она все же заставила себя вымолвить последние слова твердым голосом.

И услышала сдержанный смешок над головой.

— Меня Перун тоже не больно-то привечает, — сказал Вечеслав и невольно потянулся рукой к оберегу, очертания которого проступали на груди под рубахой.

Оберег его убитого под стенами Нового града отца. Какая-то догадка коснулась сознания Мстиславы самым краешком, словно теплый ветерок ласкового погладил щеку. Она уцепилась за нее, но не успела додумать, потому как десятник вновь заговорил.

— Но хоть Перун от меня отвернулся, на сотника силы хватит, — фыркнул тот легкомысленно.

Мстислава вдруг осердилась. Она за него тревожилась, а он насмешничать вздумал! Губы ее дрогнули, но, прежде чем она заговорила, Вечеслав спросил. Голос его звучал серьезно, даже строго.

— Он ведь тебя обижал?

— Кто?..

— Станимир, — произнес имя, словно плюнул.

В животе у Мстиславы в клубок свернулась ледяная змея. Соврать ему она не посмела, но и правду раскрыть не решилась. И потому лишь стиснула зубы так, что заболели щеки. Вечеслав смотрел на нее понимающим взглядом. Слишком понимающим.

— Ну, стало быть, и говорить больше не о чем, — жестко сказал он.

Мстислава не сразу нашлась что ответить. Слова, готовые слететь с языка, застряли где-то глубоко, в груди. Он смотрел на нее твердо, без жалости, но с той самой непрошеной, пугающей теплотой, от которой сердце вдруг сжалось.

Окликнувший ее наместник Стемид заставил Мстиславу отвернуться. С трудом она совладала с собой и перевела на него взгляд.

— Ты помнишь имена тех, с кем отец твой, воевода, был дружен? Кто замолвил бы за тебя слово? — спросил тот пытливо.

Она долго молчала, обдумывая что-то, но затем кивнула.

— Нескольких... кто-то даже приходил к Станимиру на подворье, со мной хотел повидаться, когда слух пошел, что он вернул меня... домой. И матушка наша ведуньей слыла, ее тоже должны помнить. Она многим помогала...

— Добро, — мрачное лицо Стемида чуть просветлело. — А тех, кто в грамотке был, тоже помнишь? — и он сощурился.

Десятки взглядов снедали ее, но Мстислава отыскала силы и уверенно кивнула.

— Да.

— Стало быть, вот как поступим. Никакого Божьего суда не будет. И увозить тебя из Нового града тоже не станем. Не дело прятаться, словно крысы. Назовешь всех отцовских соратников, кого вспомнишь, а я с ними поговорю. И других, из грамотки перечислишь. Их мы запомним.

— А как же толпа?.. — спросила Мстислава, внимательно выслушав.

— Не твоя печаль, — буркнул Стемид.

— Я могла бы выйти к ним... рассказать правду... — нелегко дались эти слова, но она должна была, должна была предложить.

Воевода сказал, что не дело прятаться, словно крысы, и был прав. Она трусливо отсиживалась за чужими спинами, хотя сама заварила эту кашу. Отец учил ее быть храброй и честной... И Мстислава могла бы попытаться исправить то, что уже натворила.

— Нет! — одновременно сказали новоградский наместник, княжич и ладожский десятник.

— Ты в моем тереме гостьей будешь сидеть, тихо, как мышка, — добавил Стемид, когда унялся прокатившийся по горнице гомон. — Сдюжишь?

— Сдюжу, — вспыхнув из-за насмешки в его голосе, отчеканила задетая Мстислава.

— Вот и славно. А теперь ступай, а мы еще потолкуем.

Ее выставляли за дверь, но Мстислава была только рада. Поклонившись всем одним махом, она развернулась и поспешила покинуть горницу, в которой ей порой тяжко было даже дышать. За ее спиной стояла тишина, все словно ждали, пока она уйдет, чтобы заговорить.

Так оно и было. Замешкавшись с тяжелой створкой, она не сразу закрыла дверь и услыхала возгласы, что не предназначались для ее ушей.