За два дня он окреп и осмелел. Почему-то признал в Вячко хозяина, ходил за ним хвостом, хотя с рук его кормила травница. Несколько раз кметь ловил ее пронзительный — ревнивый! — взгляд, когда щенок мчался к нему, едва завидев.

Он усмехался. Пусть сверкает глазищами сколько душе угодно. Все краше, чем стылый, равнодушный взгляд.

Когда с травками-муравками было покончено, Умила подошла к сундуку, задвинутому в самый дальний угол горницы. Помедлила, не сразу подняла тяжелую крышку, а когда раскрыла, к ней бочком скользнул Лют, и они заглянули внутрь, одновременно склонившись и прижавшись друг к другу. О чем-то зашептались, а затем травница достала огромную охапку одежды, кое-как прижала ее подбородком и разложила на лавке, по бокам которой сидели Вячко и Крутояр.

С удивлением Вечеслав разглядел два добротных, мужских плаща, теплые рубахи с обережными узорами и безрукавку. Ткань хранила в себе горьковатый запах полыни и зверобоя, сухих корней, может, даже толики смолы, что впиталась в подол много зим назад и теперь снова ожила.

— Вам как раз будет, — коротко промолвила Умила и напоследок ласково провела ладонью по мягкой рубахе.

— Откуда они у тебя? — спросил Крутояр, не сдержав любопытства.

После приезда наместника Велемира княжич сделался молчалив и за два не сказал и дюжины слов.

Травница обернулась к нему, и Вячко проводил взглядом длинную косу, соскользнувшую с плеча на спину.

— Они принадлежали деду Радиму, — отозвалась, поразмыслив.

Вячко хмыкнул. Оба? Один побогаче, другой попроще? Подобно плащам, различались и рубахи. Одна — побольше, другая — поменьше. Их носили двое мужчин, но кметь сдержал себя, не стал лезть с вопросами.

То, что изба была полна тайн, он давно уразумел.

Утром они проснулись задолго до рассвета. В последний день разожгли в печи огонь, сели в горнице за стол. Кусок не лез в горло, но трапеза была плотной. Неизвестно, когда удастся поесть горячего в следующий раз.

Отпив молока, Вячко бросил быстрый взгляд на Крутояра. С самого утра он ходил по избе, стараясь не хромать, примерялся к заплечному мешку, поднимал руку и склонялся из стороны в сторону, раз за разом тревожа рану. Словно хотел проверить, что выдюжит, а что — нет.

В лесу им будет тяжело. Девка, мальчишка, раненный, гордый княжич, который не станет жалиться, а скорее упадет прямо там, где стоит...

Не говоря уже о потерявшем рассудок наместнике Велемире, который станет охотиться за ними, как за дикими зверями.

У них остается немного времени, пока ночи не станут такими холодными, что спать под звездами уже не будет мочи. И они должны успеть добраться до Нового града, пока не поздно.

Словно подслушав его мысли, щенок, что вновь лежал под столом рядом с его ногой, тяжко вздохнул.

О том, что его они заберут с собой, не стоило и говорить. Травница носилась с ним, как с дитем. Ревновала к Вячко, кормила с руки, осматривала лапу, на которую тот неохотно наступал. Она бы и спать его с собой взяла, да уж больно высоко забираться было на полати над печкой.

После трапезы Вячко облачился в рубаху, которую отдала накануне Умила. Он отметил густо положенный обережный узор на рукавах и вороте. Такой вышивала отцу его мать. Такой же нынче она вышивала ему и его младшему брату.

Прежде эту рубаху носил воин.

— Ах... — когда он подошел к столу, поправляя воинский пояс, Умила потрясенно выдохнула и выронила сверток с лепешками, который намеревалась убрать в заплечный мешок.

Она и не заметила, продолжая смотреть на Вячко блестящим, жадным взглядом.

Даже не столько на него.

Сколько на рубаху, что ладно села на широкие плечи.

Глаза Умилы метнулись вверх — к лицу, но в нем она искала не Вячко. Она смотрела так, будто в нем проступил кто-то другой, затерянный в памяти. Пальцы медленно сжались на подоле поневы. Лицо у нее побелело, словно кровь отхлынула — и в то же время в глазах горело то, что жгло сильнее углей.

Молчание между ними натянулось, как тетива.

Казалось, мгновение длилось вечность. Но вот Умила встрепенулась, отвела взгляд и присела, чтобы взять с пола узелок. А когда поднялась, то сжала бледные губы, поспешно отвернулась и на Вячко ни разу больше не взглянула.

Вскоре вчетвером они вышли за порог, держа каждый по мешку. Вечеслав и Крутояр сошли с крыльца, щенок сбежал за ними, путаясь в ногах, а Умила и Лют задержались. Сперва поклонились избе, затем оба коснулись ладонями влажного сруба и замерли ненадолго, словно впитывали в себя память.

— Пора идти, — вполголоса пробормотал Крутояр, настороженно оглядываясь.

Он сжимал лямку заплечного мешка, словно та была веревкой, на которой он висел над пропастью. Лицо — бледное до синевы, на губах — запекшая сухая корочка, под глазами — черные провалы.

— Вот что бы то ни стало мы должны добраться до Нового града, — упрямо сказал княжич, поймав взгляд Вячко. — И отправить весть на Ладогу. Пока отец в Степи, терем — без хозяина.

— Я должен сберечь тебя, — еще тише отозвался кметь, едва шевеля губами.

Щенок тявкнул, словно тоже хотел что-то сказать, и Крутояр вдруг усмехнулся. Склонился и потрепал того по холке.

— Надо бы как-то тебя назвать. Негоже без имени-то.

— Его будут звать Жуг, — услышала обрывок их разговора Умила, как раз сошедшая с крыльца, и щенок завилял хвостом.

В лесу их встретила теплая, золотистая осень. Под ногами шелестел мягкий ковер — листья, как пестрая парча, устилали землю. Дубы и клены сбрасывали багряные одежды, разноцветное покрывало приятно похрустывало при каждом шаге, и даже ельник по краям просветлел, как будто стал приветливее.

Ветер то затихал, то вдруг просыпался и гнал по лесу хоровод листвы, играя с краями плащей и подхватывая косу травницы. В глубине слышался стук дятла, кричали птицы, местами были примяты мох и папоротник, а кое-где темнели следы кабаньих копыт. Неподалеку бежал ручей — не видно, но было слышно, как вода перекатывала камни.

Вячко, свернув с тропы, все сильнее углублялся в лес. Он шагал первым, следом за ним сопел Лют, за братом шла травница, и княжич замыкал их крошечный отряд. Щенок, ошалевший от новых запахов, бегал вокруг и путался под ногами. Когда устал, Умила взяла его на руки, и нынче тот сладко сопел у нее на плече.

В самом начале, едва ступив на опушку, они встретили множество чужих следов. Кажется, люди наместника Велемира прочесывали лес. Или притворялись, что прочесывали, потому что вмятины от сапог говорили, что все больше топтались на месте и слонялись туда-сюда.

Им повезло, что Велемир взял с собой нерадивых помощников. Будь они повнимательнее, и только Боги знают, чем могло все закончиться той ночью.

Они шли медленно. Даже в первый день, когда только-только покинули избу, и должны были быть свежими и полными сил, они шли медленно. И, если кого и винить, то княжича.

Вячко оглядывался и видел, что Крутояр отставал, и замедлял широкий шаг. Он-то мыслил, что тяжелее всех придется травнице, но она не жаловалась и не просилась передохнуть. Сколько Вечеслав ни смотрел через плечо, никак не мог поймать ее взор. Умила не поднимала головы, разглядывала землю под ногами. Косясь на сестру, не решался жалиться и Лют. Да и княжич молчал, лишь становился все бледнее и бледнее с каждым часом.

Когда солнце начало клониться к закату, Вячко принялся присматривать место для ночлега. Они ушли не так далеко, как он хотел бы, и потому костра для трапезы им не видать. Обойдутся лепешками и холодной водой из ручья.

Он заметил полянку под елями — укромную, сухую, с мягким ковром из хвои, что приятно пружинила под ногами.

— Сюда, — коротко бросил Вячко через плечо. — Здесь заночуем.

Едва ступив на поляну, Умила, лишившись последних сил, опустилась на землю. Не села — именно рухнула, не разжимая пальцев, и мешок соскользнул с ее плеча, упал в сухие иголки. С минуту она просто сидела, склонив голову и повернувшись ко всем спиной, и шумно дышала. Щенок ткнулся носом в ее колени и улегся рядом, положив морду на лапы.