К нему подошла молодая прислужница в чистом переднике и с покрытой головой. Поглядывая на него из-под опущенных ресниц, она спросила.

— Что изволите, господин?

— Медовухи. Крепкой. И побыстрее.

Девушка кивнула и поспешила исполнить приказ. Она вскоре вернулась, неся кувшин и чашу. Стемид сделал первый глоток, позволив напитку разогреть его изнутри. Он пил медленно, будто топил что-то в нем — гнев, память, сожаление.

К нему никто не осмелился подойти, хотя поглядывать не переставали. Правда, чем дольше он сидел, тем реже к нему оборачивались. Вскоре заиграли на гуслях, завели шебутную песню, которую подхватили почти за всеми столами, и о мрачном наместнике в самом углу и вовсе позабыли.

Стемид же осушил два кувшина, но утопить печаль все никак не выходило. Теперь он сердился сам на себя, что не сдержал языка. Пусть и был дюжину раз прав! А все одно — через пять дней придется перед боярами повиниться. Его князь в Новый град отправил, чтобы он правил от его имени. А не чтобы разругался в пух и прах с посадником, вече и дружиной.

Стемид не удивился, когда в какой-то момент открылась дверь, и в корчу вошел мальчишка-отрок. Его пасынок Ждан, сын Рогнеды Некрасовны от первого мужа, которого убили давным-давно.

Оглядевшись, темноволосый мальчишка, похожий на мать, увидал его и, замявшись, шагнул к столу. Голова у Стемида чуть отяжелела, но в терем возвращаться не хотелось.

— Мать прислала? — спросил, оглядев Ждана с ног до головы.

Тот замер подле стола, смотря на наместника глазами Рогнеды, и кивнул.

Стемид хмыкнул и махнул рукой.

— Ступай домой. Скажи, я припозднюсь.

Но Ждан не ушел. Быстро посмотрев по сторонам, склонился к нему и шепнул.

— От наместника Велемира гонец прибыл. Матушка его приветила, но он сказал, что лишь с тобой будет говорить.

— От наместника Велемира?..

Стемид нахмурился и тяжелой ладонью оперся о лавку. Он бросил на стол несколько монеток и направился прочь из корчмы. Несмотря на два кувшина крепкой медовухи, на ногах стоял он твёрдо и ступал прямо. Ждан, сперва дернувшийся, чтобы подставить плечо, устыдился и отошёл.

Вдвоем они выбрались на воздух. Стемид вдохнул полной грудью и поднял взгляд на бескрайнее темное небо, на котором особенно ярко сияли звезды. Прислужник подвел к нему коня, но забираться в седло наместник не стал. От корчмы до ладожского конца городища было недалеко, и он хотел прочистить голову, прежде чем станет говорить с посланником от Велемира.

— Много их приехало? — чуть погодя спросил у шагавшего рядом пасынка.

— Трое.

— И княжич не с ними?

Стемид и сам знал ответ. Но все равно нехорошо защемило в груди, когда Ждан мотнул головой.

Мальчишка же замялся, словно хотел сказать что-то еще, но не решался. Он знался с боярскими детьми и сыновьями новоградских дружинников. И многое от них слышал. Многое, что не пришлось бы по нраву отцу, потому Ждан и смолчал.

Когда же добрались они до терема, и Стемид шагнул в горницу, где потчевали посланников от Велемира, то узнал он, что княжич Крутояр сгинул где-то в лесу.

Лишь пятеро знали, о чем велась беседа в тот вечер: сам наместник, его жена да трое гонцов. Стемид прогнал из горницы всех слуг и велел не трепать попусту языками, но уже к полудню следующего дня сперва ладожский конец, а затем и все городище жужжало как потревоженный улей. И даже распоследний пьяница в захудалой корчме слышал, что княжич Крутояр, сын Ярослава Мстиславича, бесследно сгинул.

От кого пошли слухи — было не дознаться. Сохранять такие вести втайне получалось редко, но Стемид надеялся хоть на денек передышки.

Но нет.

Как раз к полудню в ладожский конец пожаловали люди от Звекши Твердиславича. Сам боярин явиться не соизволил, верно, наместник Стемид Ратмирович был для него мелковат.

Он выслушал посланников молча и прогнал взашей. Коли Звешка Твердиславич потолковать чает, пусть сам является. А Стемид ему не мальчишка, чтобы бегать по первому зову.

Добро еще, не холопов к нему боярин отправил.

С самого утра в тереме наместника было тихо. Слуги ходили вдоль стен, понурив головы, пока Стемид пытался дознаться, кто пустил по городищу слух о пропаже княжича. Но дознаться не вышло, и тогда он созвал в гридницу часть ладожской дружины, которую привез с собой в Новый град.

— Отчего наместник Велемир сам не приехал? — было первым, что спросили у трех гонцов.

— Он на Ладогу отправился черные вести передать.

— До Нового Града на пару деньков ближе. Примчался бы быстрее, — ощерился Стемид, дернув щекой, но посланники лишь развели руками.

Дело выходило прескверным. Князь — в степи, Ладога без своего господина, старший сын и наследник престола — неведомо где. Как и часть отряда, что его сопровождал.

— Отправимся искать, — поразмыслив, рассудил Стемид и посмотрел на гонцов с нехорошим прищуром. — Что про кметя Ратшу, которого секач подрал, говорят лекари ваши? Сможет указать на место, где княжича видал?

Посланники наместника Велемира переглянулись.

— Кто ж его нынче знает, воевода, — отозвался один из них. — Когда уезжали, был жив. Но раны у него страшные, лютые...

— Что как девка ноешь? — одернул его Стемид. — Справный воин любые раны переживет, — отрезал он и велел поторапливаться, собирать людей. И сам вышел на подворье, чтобы за всем проследить.

Он спешил, хотел выдвинуться в тот же вечер, потому что и так уже много времени упустили. С наместником Велемиром следовало потолковать особо, напрасно он на Ладогу кинулся, а не в Новый Град. Пошел бы этим путем, и Стемид смог бы отправиться на поиски княжича на несколько дней раньше!

Когда перевалило за полдень, из городища в терем воротилась Рогнеда. Стемид как раз отбирал дружинников, которых возьмет с собой, когда на подворье показалась жена, сопровождаемая девками-прислужницами и няньками, одна из которых несла на руках замаявшуюся девчушку, их дочь Доброгневу.

— Ты зачем терем покидала? — недовольно спросил наместник, когда жена поднялась на крыльцо, и он с ней поравнялся. — Еще и с Гнедкой.

Рогнеда не повела и бровью, почувствовав раздражение мужа. Она махнула рукой, велев столпившимся позади нее спутницам зайти в терем, и подошла поближе к Стемиду, подняла прямой, открытый взор.

— Я ходила на торг, послушать, что в городище говорят про княжича, — тихо обронила, едва разжимая губы.

Гнев Стемида малость поутих, но на жену он глядел по-прежнему недовольно. Рогнеда, которая прежде была княжной, оставалась такой же своевольной, как и семнадцать зим назад, когда он впервые увидел ее в гриднице ладожского терема...

— И что говорят? — спросил он, нарочито небрежно скривив губы.

Рогнеда повела головой, поправила свиту с меховой опушкой, отчего длинные нити жемчужных рясен скользнули на плечи. Лучи солнца запутались в них, ослепив на мгновение, и Стемид моргнул, смотря на красавицу-жену. Темные, изогнутые коромыслом брови, алые губы, взгляд с поволокой и пронзительные глубокие глаза в обрамлении пушистых, черных ресниц. Сердце гулко ударилось о грудину, как бывало всякий раз, когда взор падал на Рогнеду.

Наместнику пришлось тряхнуть головой и сурово нахмуриться.

Вместо ответа Рогнеда сжала его локоть и сказала.

— Тебе бы остаться в Новом граде...

— Ты что?! — яростным шепотом воскликнул он. — А княжича кто искать будет?!

— Люди твои, — настойчиво произнесла Рогнеда, не дрогнув и не отведя взгляда. — Не напрасно боярин Звекша Твердиславич за тобой присылал. Вече через четыре дня. Коли ты не поспеешь воротиться...

— Не поспею, — перебил ее наместник. — Знамо дело, не поспею. Не ворочусь, пока княжича не отыщу.

— Тебя не будет — и у бояр руки развяжутся. За ними на вече присмотреть будет некому! — Рогнеда не унималась. — Тебе князь Новый град вверил...

— Помолчи, женщина! — не сдержавшись, прикрикнул Стемид.

На них обернулись те, кто стоял неподалеку. Рогнеда вскинулась, плотно поджала губы и смерила мужа пылающим взглядом. Затем вздернула подбородок, круто развернулась — длинные жемчужные нити прошлись по груди Стемида — и скрылась в тереме.