– Мама, – прошептал Лис.

Сглотнул, и на его глазах вдруг выступили слёзы. Он поцеловал помятый лист письма, только сейчас ощутив, как соскучился по ней.

Тогда, узнав от Риана о порочной связи между матерью и королём, Элиссар повёл себя как безусый мальчишка. Хуже – как истеричная женщина. Уязвлённый, он бросил свои обвинения княгине в лицо. Не поговорив, не узнав, не… И уехал. Мстить.

Даже боль в её всегда спокойных серых глазах не остановила княжича.

– Прости меня! – прошептал Элиссар.

И понял, что Руэри права: это не было его дело. Это было дело его матери и его отца. Элиссар выдохнул, откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

– Я всё сломал, и я же всё починю, – прошептал угрюмо. – Даже если придётся за это отдать жизнь.

Снова посмотрел на бисеринки букв. Вчитался. И ему вспомнилось, как Шэн, наблюдая за неумелыми попытками сына попасть в цель из лука, сказал: «Если ты что-то делаешь, и раз за разом у тебя не выходит, возможно, ты что-то делаешь не так». – «Это стрелы кривые», – гневно возразил пятилетний Лис. – «Даже если кривые стрелы. Дует ветер. Слишком тугой лук. Измени высоту. Стреляй иначе. Если ничего не менять – ничего и не изменится».

– Значит, надо менять всё, – прошептал герцог.

И начать, пожалуй, стоило с Астры. Всегда надо сначала делать то, чего боишься сильнее всего. Тогда потом всё остальное уже не так страшно.

***

Руэри порубила капусту и ещё какие-то овощи и бросила их в огромный чан. Помешала большой длинной ложкой. В её подол ткнулась чья-то морда. «Бяшка», – поняла когда-то принцесса, потом пленница, а ныне… рабыня, наверное.

Но это временно.

– Они тебя любят, – заметила косая Оха.

Руэри не ответила. Тряхнула головой, присела и обхватила кудрявую шею ярочки. Та тотчас принялась жевать белый платок.

– Правду говорят, что ты была принцессой?

Не отстанет же. Но – странное дело – Ру не разозлили дурацкие расспросы. Кожу саднило, спина и руки болели, но девушка пребывала в странной эйфории. Ей хотелось кружиться и кружиться, раскинув руки. Это – счастье? Вот это? В свинарнике, в убогом залатанном платье, среди грязных животных? «Нет, – подумала Ру, – всё это неважно. Важно то, что я победила». Она сама не могла бы объяснить, в чём именно состояла её победа, когда наутро после того, как Риан сделал ей предложение, от которого невозможно отказаться, Ру заявила:

– Прости. Нет. Между тобой и Тайганой я, пожалуй, выберу Тайгану.

– Как знаешь, – Ветер пожал плечами и рассмеялся.

Но девушка поняла: ему досадно.

И всё же… Мужчина, который любит, никогда не станет шантажировать, никогда не отдаст любимую на позор и унижение, в руки ненавидящей. Никогда не станет ломать. А король… настоящий король – никогда не допустит гибели королевства. Даже для того, чтобы потом его забрать себе. Потому что вот эти люди, которые уже погибли и ещё погибнут, они не воскреснут.

Руэри всё это поняла, когда утром смотрела, как белый пар стелется над водой.

Бастик может научиться. Джарджат может смягчиться, он не такой уж и жестокий, этот Тигр. Даже Тайгана может подрасти, но… не Риан.

Никто не может унизить тебя, пока ты сам не посчитаешь себя униженным. Даже Тайгана, высокомерно взирающая с трона на пленницу, отпускающая язвительные колкости и угрозы, даже она.

А рабство… Ну что ж. Руэри сбежит и из Благословенного сада. Пусть не сразу, пусть.

«Я сильнее тебя, Риан, – подумала Ру торжествующе. – И тебе меня не сломить!».

– Так это правда? – Оха, недовольная молчанием, снова привлекла внимание подруги по несчастью.

Она была коренастой, почти квадратной и кривоногой эта маленькая скотница. И единственный чёрный глаз сейчас горел любопытством.

– Правда.

– Да ладно? Врёшь?

– Хочешь, я вечером сделаю тебе причёску, как у настоящей принцессы? – улыбнулась Ру.

– С чего это? – Оха насторожилась.

Принцесса пожала плечами и снова помешала хряпу.

– Как хочешь. Нет, так нет.

– Хочу! Конечно, хочу.

Оху в рабство продал родной отец. Разозлившись на уродство девушки, он спьяну вышиб дочери глаз, а затем продал за медный клык. И во всём этом новом мире Оха оказалась единственным человеком, кто не пытался как-то отыграться за свои обиды на Руэри.

– А что взамен? – тут же спросила скотница, и в голосе её зазвучала подозрительность.

Между рабами не было дружбы или солидарности. Каждый был готов продать каждого, чтобы хоть немного выслужиться. Например, получить в награду печёный маис. Или стакан воды. Но Оха была слишком простовата. Видимо, из-за побоев или от постоянного голода, она развилась не больше десятилетнего ребёнка.

– А взамен ты научишь меня, что делать, чтобы остановить кровь.

– Сначала причёска!

Гляди-ка! Дурочка дурочкой, а туда же… Ру усмехнулась:

– Хорошо.

– Эй вы! – гаркнул Зеж – старший раб. – А ну кончай трепаться! Взяли лопаты и пошли конюшни чистить.

– Господин, – захныкала Оха, – я на той неделе чистила…

– Кнута захотела?

– Пошли, – шепнула Ру. – А я тебе расскажу историю.

– Нужна она мне!

Оха шмыгнула носиком. Нос был единственной по настоящему красивой чертой её лица. И, словно не решаясь осквернить его дивную красоту, веснушки миновали загорелую кожу. Ру вздохнула. У неё самой лицо очень быстро покрылось рыжеватыми точками. «Плевать! – тут же одёрнула себя. – Я по колено в грязи, у меня на левой руке – ожог от варева, а на шее – царапины, и я переживаю из-за такой ерунды?!». Но она, конечно, себя обманывала.

– Про принцессу, которую отдали замуж за медведя, – шёпотом пообещала Охе.

– За медведя?

Обе подхватили лопаты и отправились в конюшню. Ру не умела сочинять, никогда не любила сказки, а потому просто пересказывала историю своей бабушки так, как она её знала.

Конюшни располагались в длинном каменном строении, достаточно высоком. Лошадей не было, видимо паслись, и потому в тишине отчётливо слышалось жужжание мух. «Если я прямо сейчас упаду в обморок, – подумала Ру, – то рухну на навоз». Её передёрнуло от отвращения.

– Пить-то как хочется! – вздохнула Оха простодушно.

– «Я жизнь отдам за вас, но надобен мне квас. Пожар любви всё сжёг внутри, и пинты три мне пива совсем, красавица, не повредило б», – процитировала Ру.

– Ты знаешь стихи?

– Да. Целую поэму.

«Трагичная и мерзопакостнейшая гибель сира Арчисвалдуса Баранорогистого» оказалась именно той самой поэмой, которую и надо читать, когда расчищаешь конюшни. Очень скоро Оха повеселела, потом зафыркала, а затем приняла ржать, гогоча, как гусыня. А Ру подивилась, как легко незамысловатый слог ложится на персиковое наречие. Пожалуй, ещё лучше, чем на язык Элэйсдэйра.

– А туда не заходи, – Оха вдруг схватила принцессу за рукав, оставляя на нём грязные отпечатки коротенький пальцев.

– Почему?

– Да там такая тигра… Он двух конюхов расшиб насмерть и четверых сильно пошиб.

– Ого! И кто же ухаживает за этой тигрой?

– Никто. А по мне так и вообще бы забить, как быка, знаешь, когда дикарится.

Руэри представила коня, который стоит по колено в собственном навозе, дикий, несчастный и злой, и вдруг почувствовала, что глаза защипали слёзы.

– Странно, что он денник не разнёс, – заметила принцесса сухо.

– Так а скован же он! Перевязан так, что не шелохнуться…

Ру вздрогнула от жалости. Решительно взяла лопату и двинулась к «тигре».

– Рю! – в отчаянии крикнула Оха. – С ума сошла?!

– Так он же связан, – отмахнулась принцесса, распахнула дверь.

Ей в нос ударил запах больного, немытого животного. Девушка остановилась. В косых лучах солнца стоял громадный чёрный конь, грязный, со свалявшейся шерстью. Он тряхнул головой и захрипел, роняя слюну.

– Тише, тише, – сказала Ру и осторожно шагнула ближе. – Маленький, у тебя надо убраться. Ты позволишь? Хорошо?

Жеребец оскалил зубы. Девушка протянула руку, медленно, осторожно.