У нас был уговор, четкий и холодный, и никакие странные эмоции, никакие чувства, даже самые сильные, не помешают его исполнению.

Но сам я продолжал смотреть на неё, хотя каждая клеточка моего тела кричала, что я должен уйти.

Должен остаться незамеченным, сохранить дистанцию. Но другая, более древняя, более мощная сторона внутри меня требовала смотреть на неё, впитывать её, и я, черт возьми, делал это.

Права ли старуха Ирма в том, что она не виновата? Права ли, что вообще не имела отношения ни к чему, что творится между волками и ведьмами? Я уже и сам не понимал, где правда, а где ложь, все смешалось. Сомнения грызли меня.

Плюнув в сторону, выбивая огонек сигареты о камень и отбрасывая её, я спустился с крыльца. Не знаю, что хочу сделать.

Мои ноги двигались сами собой, ведомые каким-то внутренним, необъяснимым импульсом. Просто иду к ней.

Словно услышав мои шаги – или, быть может, почувствовав мой взгляд, – мышка распахнула свои глаза. Эти глаза. Они тоже не давали мне покоя, их глубина, их странный цвет. Это же прямое орудие против всех.

Её глаза округлились, когда она увидела меня. Я чувствовал, как страх волной захлестывает её, и в её взгляде читалось отчётливое волнение. Она вновь боялась, и этот страх был направлен на меня.

Я засунул руки в карманы штанов, и упрямо, почти вызывающе смотрел ей прямо в глаза. Я не отводил взгляда, пытаясь прожечь ею насквозь, заставить понять всю серьёзность ситуации. Она же сглотнула, её горло дёрнулось, выдавая нервозность.

Попыталась остановить качели ногами, но раскачалась до этого слишком сильно, инерция продолжала швырять её вперёд и назад, лишь усугубляя её беспомощность.

Подойдя к качелям, я перехватил одну из верёвок и резко остановил их движение. Качели скрипнули, замерли, и вместе с ними, казалось, замерла и она. Мышка тут же соскочила, хотела убежать, как всегда, но я не дал ей этого сделать. Я чувствовал, как нервное напряжение вибрирует между нами.

— Стоять! — рявкнул я ей в спину, и мой голос, казалось, разрезал ночную тишину, звучал грубо, жёстко. Она вздрогнула, замерла, но не сдалась. Сжала кулаки, так сильно, что костяшки побелели, и медленно, с достоинством, обернулась в мою сторону. В её глазах, только что полных детской радости, теперь горела искра непокорности.

— Обратно сядь, приказал я, глядя, как возмущение вспыхнуло на её лице, но я был беспощаден. Плевать. Сейчас не время для нежностей.

Странно, но она повиновалась мне. В её глазах промелькнул страх. Осторожно, словно боясь, села обратно, крепко ухватившись за верёвки, её пальцы побелели от напряжения.

Я, не зная зачем, стал раскачивать её, медленно, размеренно, но мой голос был полон холодной ярости:

— Ты понимаешь, что опасно так выходить? — грубо сказал я, злясь на то, что об этом она даже не подумала, просто глупо и наивно вышла на улицу, словно нас никто не ищет. Мой внутренний волк рычал, беспокоясь, но я подавлял этот инстинкт, превращая его в гнев.

— Если бы наши враги ошивались здесь, ты бы смогла атаковать, а? Мои слова были жестоки, но я должен был донести до неё эту истину. Она подставляет не только себя, она подставляет и меня тоже. Так мы точно не доберемся до Захария, и наша мука, моя мука, продолжится ещё больше.

— Ещё раз такое повторится, огрызнулся я, и каждое слово было отточено.

— Буду действовать ещё жёстче.Поняла? Резко дёрнул качелю на себя, заставляя её вздрогнуть. Мышка соскочила с качелей, её глаза горели настоящей, неприкрытой злостью, направленной прямо на меня.

И эта её ярость, эта дерзость, лишь забавляла меня, вызывая странное удовольствие. Её злость не пугала, а лишь разжигала что-то глубоко внутри.

Мышка обняла себя за плечи.

Я же только сейчас заметил, что вышла она только в тонкой ночной рубашке. Она была закрытой, почти целомудренной, но даже этот вид вызвал внутри меня вспышку первобытного огня.

Она, заметив мой взгляд, который, должно быть, задержался на ней дольше, чем стоило, мгновенно покраснела. Отвернулась, её щеки залились румянцем, и уставилась на ночное небо.

Я встал наравне с ней, наши плечи почти касались. И почему-то, вопреки всему, что творилось в моей голове, вопреки всей нашей ситуации, рядом с ней было спокойно.

Даже как-то легко, словно ничего не имело значения, все мои заботы, вся моя ярость отступили на задний план. Это было до странности непривычно, почти пугающе.

— Когда я был маленьким, мы с отцом часто сидели допоздна, смотрели на небо. Долго так могли сидеть, пока мать домой не звала, зачем-то поведал ей, слова сами сорвались с губ, совершенно неожиданно даже для меня самого.

Это были воспоминания из прошлой, давно потерянной жизни, о которой я никогда ни с кем не говорил. Зачем я делюсь этим с ней?

Я почувствовал, как она взглянула на меня, её взгляд был полон какой-то растерянности, смешанной с волнением. Ей, должно быть, было так же странно слышать это от меня.

Я медленно перевел взгляд на неё. Она вздрогнула, поджала губы, её взгляд метнулся вниз, и она опустила голову.

Что творится в её голове? О чём она думает? Я сжал кулаки, чувствуя, как снова нарастает внутреннее напряжение. Зачем я продолжаю стоять рядом с ней?

Почему не иду обратно внутрь, туда, где я могу контролировать себя, где её близость не вызывает этого странного смятения? Я должен был уйти. Но не мог.

— А ты? — кивнул я на качели. Её взгляд, вопросительный и чуть растерянный, метнулся к ним.

— Я думал, что такие девочки как ты давно выросли из качелей.

Мои слова были немного колкими. Она слабо улыбнулась, эта улыбка была такой хрупкой, и отрицательно покачала головой.

Я усмехнулся, взъерошив свои волосы, пытаясь скрыть легкое удивление.

— Никогда раньше не каталась? — понял я. Видел, как смущение накрывает её ещё больше, её щеки залились ярким румянцем. Она согласно закивала, опустив взгляд, словно ей было стыдно за эту простую, детскую радость, которой она была лишена.

— Твоя тётя тебя вообще не баловала? Всё запрещала?— продолжал я задавать ей вопросы, и мой голос, к моему собственному удивлению, звучал не так грубо, как обычно.

Внутри меня разгоралось странное, жгучее любопытство. Мне стало интересно, чем она жила, какая была её жизнь до того, как наши пути пересеклись.

Мышка глубоко вздохнула, и закрыла лицо руками, словно пытаясь отгородиться от болезненных воспоминаний. Я же сжал кулаки, почему-то злясь. Это чувство было новым, незнакомым, и от этого ещё более раздражающим.

— Иди в дом, мышонок, сказал я, стараясь придать голосу максимально отстранённый тон, хотя внутри всё кипело.

— Завтра, возможно, поедем дальше.

Наши глаза с ней встретились, и в её взгляде я увидел волнение.

Я резко прервал контакт, отворачиваясь от неё. Ещё не хватало пялиться на неё, погружаться в её омут.

— Иди, я сказал! — вновь перешёл на грубость, нарочито жёстко, чтобы поставить между нами те границы, которые я не должен был нарушать. Границы, которые были необходимы.

Мышка несколько секунд стояла неподвижно, словно в раздумье, а затем медленно, покорно пошла к дому. Я же вновь взглянул на небо, где только что упала звезда, оставляя за собой короткий, яркий след.

— Отец, если бы ты был здесь, подумал я про себя, чувствуя укол старой боли, и затем, собрав остатки самообладания, последовал внутрь.

Поделитесь своим мнением как вам глава?

Мэдисон

— Ты какая-то рассеянная, Мэди, Ирма вывела меня из моих раздумий, её голос звучал мягко и заботливо. Я слабо улыбнулась ей, отрицательно покачав головой, и взяла в руки листья, машинально перебирая их.

А сама, правда, задумалась из-за вчерашнего разговора. Я не ожидала, что Хьюго окажется на улице, что он видел меня такой, в таком расслабленном состоянии. Вздохнула. Ещё меньше я ожидала услышать от него что-то про своё детство. Он забылся, раз рассказал частичку своего прошлого.