Каждый её вздох был мукой, и это мучило меня сильнее всего.

Гаред молчал. Я чувствовал его непонимание, его тихий укор, который давил, заставляя думать иначе. Но я не мог. Не мог позволить себе поддаться.

— Тогда здесь я сделал всё, что смог, — произнёс Гаред, его голос звучал устало и обречённо.

— Дальше надеемся на время, которое, надеюсь, у неё будет. С этими словами он вышел, оставляя меня подавленного, один на один с ней.

Я зажмурился, пытаясь убедить себя, что это правильно.

Что я поступил верно, удержав себя.

Но сердце, моё сердце отчаянно пыталось противиться. Наоборот, оно твердило, направляло, звало к ней. Только к ней.

Выругался сквозь зубы, схватившись за голову. Я уже и сам не понимаю себя, сам не знаю, что делать.

Запутался, заплутал в круговороте своих чувств, уже не понимаю, что правильно, а что нет.

Я сжимаю кулаки так, что костяшки белеют, пытаясь удержать себя, но это бесполезно. Ничего не выходит.

Я абсолютно бессилен перед ней, бессилен перед этим всепоглощающим чувством, что разрывает меня изнутри.

Сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Снова взглянул на неё. Её дрожь усилилась, казалось, сотрясая всё её существо.

Она мёрзнет. Как же сильно она мёрзнет. Этот холод пробирал её до самых костей, и я чувствовал его, как свой собственный.

Медленно иду к ней. Каждый шаг даётся с трудом.

Я иду, прекрасно осознавая, что поступаю неправильно, что иду против своих же правил, против своей сущности.

Но видеть и чувствовать её страдания, её боль, этот ледяной холод, пронизывающий её, – я не могу.

Не могу позволить ей так мучиться, когда у меня есть то, что может её спасти.

Откинув одеяло, я рассматриваю её. Служанки успели переодеть её в ночную рубашку, которая скрывала её тело.

Я зажмурился, ощущая, как в груди горит пожар.

Снимаю с себя рубаху через голову, чувствуя, как воздух обжигает кожу.

Отбрасываю её на пол, не заботясь о том, куда она упадёт.

Ей нужно моё тепло. Значит, я дам ей его.

В этот момент я готов отдать всё, чтобы только согреть её.

Долго и пристально рассматриваю её, не решаясь прикоснуться, не решаясь лечь рядом.

Сердце бешено колотится в груди, готовое вырваться наружу. Чёрт!

Я оскалился, преодолевая себя, своё последнее сопротивление.

Осторожно ложусь рядом. Одной рукой обхватил её за талию, прижимая к своей груди. Крепко, мощно, сильно.

Замер. Замер, когда она коснулась моего тела.

Когда нас пробило энергией такой силы, что я едва выдержал.

Это было похоже на взрыв, который охватил нас обоих.

Моё горячее дыхание окутывает её волосы, заставляя их слегка колыхаться.

Я зажмуриваюсь, вдыхая её запах – этот сводящий с ума, желанный аромат, который наполняет каждую клеточку моего существа.

Все мои рецепторы кричат от наслаждения, от обострения чувств.

Я сжимаю её ещё сильнее, ещё мощнее, пытаясь передать ей всю свою энергию. Но куда уж мощнее?

Я прижимаю её вплотную, ощущая её полностью – каждую линию её тела, каждый её вздох, каждый стук её сердца, который, кажется, начинает биться в унисон с моим.

Я хочу, чтобы она почувствовала мою силу.

Хочу, чтобы она ощутила моё тепло.

Хочу, чтобы почувствовала мою защиту.

Хочу, чтобы это помогло ей.

Второй рукой я зарываюсь в её волосы, сжимая их, слегка оттягивая, наслаждаясь их шелковистостью, их невероятной мягкостью.

Словно так пытался успокоить её, пытался придать ей ещё больше сил.

На мгновение я отстранился, чтобы разглядеть её лицо.

Губы её дрожат, как и ресницы, лёгкой, едва заметной дрожью.

Её слабость, её уязвимость пронзают меня насквозь.

— Мышонок, — прошептал я, это слово вырвалось само собой, нежное, ласковое, наполненное такой потребностью в ней, что казалось, я растворяюсь в этом чувстве.

Я сжал её сильнее, прижал так, чтобы она забрала всю мою энергию, всю мою жизненную силу.

Лишь бы она была здорова.

Губами прошёлся по её виску, нежно, мягко, наслаждаясь этим моментом. А сам схожу с ума от этого.

Я никогда таким не был. Никогда такая нежность и забота во мне не замечались.

Моя сущность – это жестокая, неукротимая сила, но она, Мэди заставляет меня делать всё это.

Заставляет идти наперекор своим принципам, против своей природы.

— Мэди, — шептал я снова и снова, оставляя поцелуи на её лице: на веках, которые, на её носике, таком маленьком и изящном; на губах – сладких, манящих губах, которые я так жаждал.

Уткнулся носом в её шею, ощущая её тёплую кожу, чувствуя её дыхание, такое лёгкое и прерывистое.

Часто задышал, пытаясь унять бурю, бушующую внутри меня.

Замер пытаясь совладать с самим собой.

Сжимал её сильнее, чувствуя, как её тело обмякает, привыкая к моему теплу.

Рукой провел по её спине, ощущая каждый изгиб, каждый позвонок под тонкой тканью.

Ее тело, минуту назад дрожавшее от озноба, постепенно расслабляется в моих объятиях, принимая моё тепло и защиту.

Я почувствовал, как её дрожь постепенно утихает, сменяясь ровным теплом.

Её дыхание стало глубже, спокойнее.

А я, я чувствовал, как моя собственная сила перетекает к ней, наполняя её жизнью, теплом, энергией.

Это было опасно, но это было правильно.

Так правильно, что противиться уже не было смысла.

Дышу ей в шею, оставляя там лёгкий поцелуй.

— Вернись мышонок, я только услышал твой голос, прошептал я, зажмурившись.

Продолжая нежно перебирать её локоны, распутывая их пальцами, я сам, наконец, расслабился.

Напряжение, сковывавшее меня всё это время, начало отступать.

Мэдисон

— Дочка — этот голос, до боли знакомый, такой родной, словно эхо из самых глубоких уголков моей памяти, заставил меня вздрогнуть и завертеть головой.

И когда я увидела её, свою маму, слёзы хлынули неудержимым потоком, смывая всё вокруг. Где я?

Почему я вижу маму? Она же, её нет.

Её мягкая улыбка, такая грустная, наполненная печалью, но одновременно такая родная, осветила это туманное пространство.

Она казалась такой реальной, такой настоящей.

— Ты так выросла, милая, — прошептала она, и в её глазах отражались печаль.

— Как жаль, что мы с отцом не могли увидеть твоё взросление.

От этих слов я плакала ещё сильнее, мой плач превратился в беззвучные рыдания, сотрясавшие моё тело.

— Ты должна быть сильной, Мэди, — её голос надломился, прозвучал с такой болью, что мне стало страшно.

— Очень сильной. Твоя тётя не остановится ни перед чем. Я закивала головой, не в силах произнести ни слова, слова застревали в горле, как ком.

Она медленно, словно сотканная из света, подлетела ко мне, её рука, такая нежная и тёплая, погладила меня по щеке.

Я почувствовала её прикосновение, как живое.

— Красавица ты у меня, — её губы коснулись моей кожи, и я почувствовала лёгкий поцелуй.

— Мы с отцом гордимся тобой. И принимаем твой выбор.

Её слова заставили меня зажмуриться, вспоминая о Хьюго.

— Он волк, мам, — прошептала я, взглянув на неё с тревогой, ожидая осуждения, отказа. Но в её глазах я видела лишь понимание и любовь.

— Волк, — повторила она, и её голос был спокоен.

— Но твой волк. Мы одобряем твой выбор, дочка.

Её образ начал меркнуть, становиться прозрачнее.

— Мало времени. Я не могу проникать в твои сны надолго. Она улыбнулась, улыбкой, полной нежности и прощания.

— Береги себя, милая. Мы с папой будем присматривать за тобой.

Она быстро, словно в последний раз, поцеловала меня в лоб.

Я схватила её за руку, пытаясь удержать, но мои пальцы проходили сквозь неё, как сквозь дым.

— Не уходи, мам, не уходи! — шептала я, отчаянно пытаясь удержать её ускользающий образ.