— Я выйду, — решила я. — Посмотрю, что ему нужно.

— Я с вами, — тут же встрепенулась Мэйбл. — Если что…

— Ничего не будет, — остановила я её. — Подожди здесь. Если я крикну — тогда выбежишь.

Мэйбл неохотно кивнула, а я вышла на крыльцо.

Генри стоял, прислонившись к перилам, и если бы я не знала, кто передо мной, ни за что не признала бы в этом человеке принца. Одежда мятая, будто он в ней спал. Волосы растрёпаны, на щеках щетина. Глаза красные, блуждающие, смотрят куда-то сквозь меня. Он был пьян — это чувствовалось даже на расстоянии. Но сквозь пелену опьянения в его взгляде проступало что-то ещё, от чего у меня сжалось сердце. Боль? Отчаяние? Безысходность?

— Лилиан, — выдохнул он, увидев меня. Голос у него был хриплый, срывающийся. — Слава богам. Ты вышла. Я думал… думал, не захочешь меня видеть.

— Не хочу, — честно ответила я, останавливаясь на верхней ступеньке. — Зачем ты здесь, Генри? И почему в таком виде?

Он горько усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти страшной на его обычно красивом лице.

— А что мне ещё делать? — спросил он, и в голосе его прозвучала такая безнадёга, что мне стало не по себе. — Вивьен в монастыре. Отец слышать обо мне не хочет, при встрече отворачивается. Друзья… — он хрипло рассмеялся. — Какие у меня друзья? Те, кто были, разбежались, как тараканы. Оказалось, им не я нужен был, а доступ к принцу. Я один. Совсем один.

— Ты не один, — возразила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У тебя есть титул, положение. Это многое даёт.

— Титул, — Генри сплюнул прямо под ноги, что было совсем уж несвойственно для воспитанного принца. — Много он мне дал. Только одиночество. И её… Вивьен. А она, — он сжал кулаки, — она просто использовала меня. Смеялась надо мной за моей же спиной. С отцом моим якшалась, заговор плела.

Я молчала. Что тут скажешь? Я предупреждала. Но он не слушал.

— Лилиан, — вдруг сказал Генри, и что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Он отлепился от перил и, пошатываясь, сделал шаг ко мне. А потом, прежде чем я успела что-то понять, опустился на колени. Прямо в пыль, не глядя на то, что его дорогие брюки мгновенно покрылись грязью.

— Встань! — я дёрнулась, как от удара. — Ты с ума сошёл? Ты принц, нельзя!

— Плевать, — перебил он. Голос его окреп, словно он нашёл в себе последние силы. — Плевать я хотел на титул. Я принц, который вёл себя как последний дурак. Я ослеп, Лилиан. Ослеп от гордости и глупости. Я не заслужил тебя. Я не видел тебя настоящую. Я променял тебя, живую, умную, добрую, на пустышку, на куклу, у которой вместо сердца — лёд. А ты… — он запнулся, и голос его дрогнул. — Ты оказалась бриллиантом. Самым настоящим. А я прошёл мимо.

— Генри, встань, — повторила я, чувствуя, как горят щёки. — Люди смотрят.

Действительно, из-за угла конюшни уже выглядывали любопытные мальчишки. Мэйбл замерла в дверях, готовая в любой момент броситься на защиту. Даже кто-то из гостей, кажется, выглянул в окно.

— Пусть смотрят, — Генри не двигался. Он стоял на коленях, в пыли, униженный, раздавленный, но в глазах его горел какой-то странный огонь. — Пусть все видят, как принц валяется в ногах у женщины, которую он предал. Лилиан, дай мне шанс. Умоляю. Я всё исправлю. Я прогоню всех, кто посмел тебя обидеть. Я сделаю тебя королевой, если захочешь. Дворец, власть, богатство — всё будет у твоих ног. Только будь со мной. Только вернись.

Я смотрела на него сверху вниз и чувствовала… ничего. Странно, но в душе не было ни жалости, ни злости, ни торжества от его унижения. Ни даже радости, что вот он, наконец, понял, кого потерял. Только пустота. Словно всё, что могло болеть, уже отболело, и осталась только спокойная, ясная гладь, как у озера в безветренный день.

— Встань, Генри, — сказала я, и голос мой прозвучал удивительно ровно. — Встань и выслушай меня.

Он поднялся, пошатываясь. С панталон сыпалась пыль, на глазах блестели слёзы, которые он пытался сдержать. Сейчас он был похож не на принца, а на нашкодившего мальчишку, которого привели к директору.

— Я не дам тебе шанса, — сказала я. Он вздрогнул, словно я ударила его. — Не потому, что злюсь на тебя. Не потому, что хочу наказать или унизить. А потому, что между нами ничего нет. И никогда не было. Ты сам это выбрал, Генри. Ты решил, что я — просто ширма, удобная ширма для твоих отношений с Вивьен. Я была тенью, а ты хотел, чтобы я ею и оставалась.

— Я был дураком! — воскликнул он с отчаянием. — Слепым, высокомерным дураком!

— Был, — согласилась я. — И остаёшься, если думаешь, что можно прийти, покаяться, и всё исправить. Жизнь так не работает. Любовь так не работает. Нельзя разбить вазу, а потом сказать «прости» и надеяться, что она снова станет целой.

Генри смотрел на меня, и по щекам его всё-таки потекли слёзы. Он не вытирал их, словно не замечал.

— Я люблю тебя, — прошептал он. Это прозвучало не как признание, а как мольба.

— Нет, — я покачала головой. — Не люблю. Ты любишь не меня. Ты любишь образ, который сам себе придумал. Идеальную женщину, которая спасёт тебя от одиночества, утешит, примет любого. А я — реальная. Со своим характером, со своим прошлым, со своей болью, со своей любовью к другому.

— К Вудстоку, — горько сказал он, и в голосе его прозвучала такая тоска, что у меня защемило сердце.

— Да, к Эрику, — подтвердила я. — Он принял меня такой, какая я есть. Он не пытался меня сломать или запереть в восточном крыле. Он не стыдился меня. Он дал мне свободу, поддержал во всём, поверил в меня. Он видит во мне личность, а не приложение к титулу. И за это я его люблю.

Генри молчал, опустив голову. Плечи его вздрагивали. Я никогда не думала, что увижу принца плачущим.

— Иди, — сказала я мягче, чем собиралась. — Иди, Генри. Живи своей жизнью. Найди дело, которое тебя увлечёт. Помогай отцу, он сейчас как никогда нуждается в поддержке. Может, встретишь ту, которая полюбит тебя по-настоящему, не за титул. А меня… отпусти. Пожалуйста.

Он поднял голову. Слёзы высохли, в глазах осталась только глубокая усталость и, кажется, понимание. Страшное, горькое, но понимание.

— Ты права, — сказал он тихо, почти без голоса. — Я дурак. И заслужил всё это.

— Не заслужил, — поправила я. — Никто не заслуживает такой боли. Просто так сложилось. Иди.

Он кивнул, повернулся и медленно, как старик, пошёл к карете. На полпути остановился, обернулся. В сумерках его лицо казалось бледным пятном.

— Лилиан?

— Что?

— Я желаю тебе счастья, — сказал он. — Правда. Искренне. Ты заслуживаешь самого лучшего.

— И я тебе желаю, Генри, — ответила я. — И я тебе.

Он уехал. Карета долго тарахтела по дороге, пока не скрылась за поворотом, и только тогда я позволила себе выдохнуть. Ко мне подошла Мэйбл, бесшумно, как тень, и встала рядом.

— Ну и дела, — выдохнула она, качая головой. — Принц на коленях, принц в слезах… Кто бы мог подумать, что до такого дойдёт?

— Никто, — ответила я, глядя в темноту. — Но это ничего не меняет.

— А вам его не жалко? — осторожно спросила Мэйбл. — Всё-таки человек мучается.

— Жалко, — честно сказала я. — Очень жалко. Но жалость — не повод начинать отношения. Если я сейчас его пожалею и позволю вернуться, что будет? Он привыкнет жалеть себя, а я привыкну его жалеть. И оба сгнием в этой жалости. Он должен сам справиться. Сам подняться.

— Вы жёсткая, Лилиан, — покачала головой Мэйбл. — Но, наверное, правильная.

— Я справедливая, — поправила я. — К себе в том числе.

Мы пошли в дом. Я чувствовала странную пустоту внутри — не от потери, а от завершения какого-то важного этапа. Прощание с Генри, пусть и несостоявшимся женихом, но человеком, который когда-то значил для меня так много, поставило точку в длинной истории.

В голове шумело, но на душе было удивительно спокойно. Завтра должен был вернуться Эрик, и я хотела встретить его отдохнувшей, с ясными глазами и лёгким сердцем.

Я подошла к окну и посмотрела на дорогу, уходящую в темноту. Там, за поворотом, скрылась карета Генри. А здесь, в отеле, меня ждала моя настоящая жизнь.