— Мэйбл! — прикрикнула я, чувствуя, как щёки заливает жаром даже в темноте. — Спать давай!

— Ладно-ладно, — обиженно буркнула она и демонстративно повернулась к стене.

Я закрыла глаза, проваливаясь в зыбкую полудрёму. Мне снилось озеро, лодка и зелёные глаза, которые отражали огоньки светлячков. А потом снился запах дыма.

Я села на кровати, всё ещё не понимая, сон это или явь. Но запах становился всё сильнее, резче. А потом снаружи донёсся треск. Злой, сухой, хрустящий.

— Мэйбл! — заорала я, хватая её за плечо и тряся что есть силы. — Вставай! Пожар!

Мы вылетели на крыльцо, и картина, открывшаяся нам, выморозила кровь.

Горели стройматериалы. Те самые брёвна, что привёз Эрик, любовно сложенные у причала, пылали ярким факелом. Пламя вздымалось высоко в небо, освещая чёрную воду озера, стволы сосен и наши испуганные лица багровыми, пляшущими сполохами. В воздухе, помимо запаха гари, отчётливо чувствовался тошнотворный запах масла.

— Люди! — закричала я, срывая голос. — Пожар! Все сюда!

Из сарая выскочили Кузьма с Мироном, на ходу натягивая порты. Из времянки выбежали двое рабочих. Примчались мальчишки — Пашка, Лёнька и ещё трое, спавшие неподалёку в шалашах, — с дикими, но решительными глазами.

— Вёдра! — командовала я, чувствуя, как внутри разгорается ледяная ярость. — Цепочкой к озеру! Живо! Кузьма, Мирон, пробуйте отсечь огонь от сарая!

Мы носились как угорелые. Вёдра с водой летели из рук в руки, я встала в цепочку первой, у самого берега. Вода обжигала холодом, но я не чувствовала. Глаза резало от дыма, лёгкие разрывал кашель, но я передавала вёдра дальше и смотрела, как вода шипит на раскалённых брёвнах, почти не принося пользы. Огонь был сильным, сытым, злым — кто-то явно постарался, облив штабеля горючей смесью.

— Лилиан, отойдите! — заорал Кузьма, когда я, не рассчитав сил, шагнула слишком близко, пытаясь выплеснуть воду в самое пекло. Жар опалил лицо, волосы затрещали. — Сгорите!

— Не сгорю! — рявкнула я в ответ, отмахиваясь.

Мы боролись час. Два. Казалось, сама вечность. Руки опускались от усталости, в глазах двоилось. Когда пламя наконец, нехотя, начало стихать, поддавшись усталости и нашей отчаянной воде, я рухнула на колени прямо в пепел и грязь, тяжело дыша. Руки были чёрными от сажи и в кровавых мозолях, волосы опалены и пахли гарью, бровь обгорела так, что половины не было.

— Половина леса сгорела, — подвёл усталый итог Мирон, оглядывая дымящиеся, почерневшие головешки на месте штабелей. — Хорошо, дом не задело. Ветром в сторону озера дуло, и мы успели отстоять сарай. Зря старались, гады.

— Кто это сделал? — спросила Мэйбл, трясясь мелкой дрожью не то от холода, не то от страха.

— А сама не догадываешься? — я поднялась, чувствуя, как ноют колени и спина. — Вивьен. Кому же ещё? Принц Генри для такого слишком туп, да и ему это без надобности.

— Доказательства есть? — Кузьма нахмурился, подходя ближе.

— Пока нет, — я покачала головой и направилась к пепелищу. — Но будут. Не могли же они наследить.

Я подошла к самой кромке пожарища, вороша обгоревшие щепки ногой, и вдруг заметила нечто странное. В золе, почти не тронутый огнём, лежал обрывок ткани. Я нагнулась и подняла его — плотная, добротная тёмная материя, явно не крестьянского пошива. И на самом краю, чудом уцелев, темнел вышитый герб. Мелкий, почти незаметный, если не присматриваться. Но я его узнала сразу. Герб рода Вивьен — переплетённые лилии и меч.

— Вот и доказательства, — я развернула лоскут, показывая его остальным. Пальцы дрожали от гнева. — Кто-то из её людей зацепился и обронил.

— И что теперь? — подал голос Мирон.

— Теперь будем думать, — я спрятала лоскут за пазуху, к самому сердцу. — А пока — спать. Завтра тяжёлый день.

Люди разошлись. Мэйбл увела меня в дом, усадила на лежанку, принялась молча обтирать мокрой тряпкой моё лицо. Тряпка тут же стала чёрной.

— Лилиан, вы вся в саже, как трубочист. И волосы… — она всхлипнула, глядя на мои опалённые кончики. — Ох, волосы-то, волосы…

— Ничего, отрастут, — отмахнулась я, глядя в стену. — Ты иди спать, я ещё посижу.

— А вы?

— А я подумаю.

Она ушла, а я осталась сидеть у окна, глядя на дымящиеся остатки моих стройматериалов. Внутри всё кипело, бурлило и требовало выхода. Злость была такой плотной, что, казалось, застилала глаза красной пеленой. Эта стерва не успокоится, пока не уничтожит меня. Ну что ж, война так война.

— Вивьен, — прошептала я в темноту, сжимая в кармане обрывок ткани с гербом. — Ты даже не представляешь, с кем связалась. Я не из тех, кто сдаётся и плачет в уголке. Я из тех, кто встаёт и идёт дальше.

Утром, едва рассвело и туман ещё стелился над озером, я уже была на ногах. Голова гудела, тело ломило, но я заставила себя выйти и осмотреть ущерб при свете дня. Половина леса сгорела, превратившись в груду бесполезной золы. Но половина — целая половина! — осталась. Чёрная от копоти, но целая. Стройку можно продолжать.

— Кузьма, Мирон, — позвала я, найдя их у сарая. Они тоже выглядели не лучше меня — уставшие, злые. — Сколько нам нужно леса, чтобы восстановить запасы?

— Много, — честно ответил Кузьма, почесывая затылок. — Лес этот лорд Вудсток, считай, задаром отдавал, по знакомству. А новый покупать на базаре… денег наших не хватит. Вовсе.

— Деньги будут, — твёрдо сказала я. Голос мой звучал жёстче, чем обычно, и мужики удивлённо переглянулись. — Я найду. А пока используем то, что есть. И с сегодняшнего дня — усилить охрану по ночам. Мальчишки будут дежурить посменно. Я составлю график.

— А если они снова придут? — спросил подбежавший Пашка. Глаза его горели азартом, а не страхом. Мальчишка явно был готов к подвигам, хоть сейчас в разведку.

— Придут — встретим, — я положила руку ему на плечо и слегка сжала. — Вы у меня молодцы, настоящие бойцы. На вас вся надежда.

Пашка засиял так, что, кажется, стало светлее.

И мы продолжили работать. Я вручила мужикам топоры, и они принялись обтёсывать уцелевшие, хоть и закопчённые брёвна, счищая чёрный слой до здоровой древесины. Работа кипела, но я то и дело поглядывала на дорогу, что вела от усадьбы Эрика. Мне нужно было с ним поговорить. Рассказать всё. И понять, что делать дальше.

Он приехал к вечеру, когда солнце уже золотило верхушки деревьев. Увидел пепелище — почерневшую землю, обгорелые остатки, груду золы на месте штабелей, — и лицо его побелело. Он спрыгнул с коня, даже не привязав его, и бросился ко мне.

— Лилиан! — он схватил меня за плечи, лихорадочно оглядывая, ощупывая взглядом. — Что случилось⁈ Ты цела⁈ Сильно пострадала?

— Цела, — я позволила себя обнять, на мгновение прижаться к его груди, вдохнуть знакомый запах — лошадей, дороги, и чего-то родного, что было только его. — Цела я. А вот лес… половина сгорела.

— Кто? — спросил он коротко и жёстко. Глаза его потемнели, в них плескалась холодная ярость, от которой мне вдруг стало спокойно.

— Вивьен. — Я отстранилась и вытащила из-за пазухи лоскут с гербом. — Её люди. Обронили.

Эрик взял лоскут, долго рассматривал вышивку, потом спрятал в карман камзола.

— Я разберусь, — сказал он таким тоном, что я не сомневалась — он разберётся. Жёстко и окончательно. — Обещаю тебе.

— Не надо. — Я покачала головой и положила ладонь ему на грудь, чувствуя, как сильно и часто бьётся его сердце. — Это моя война. Я сама.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул, принимая мой выбор.

— Хорошо. — Он накрыл мою руку своей. — Но если я тебе понадоблюсь — хоть для чего, в любой миг, — я рядом. Только позови.

— Знаю, — улыбнулась я, чувствуя, как отпускает напряжение этого бесконечного дня. — Спасибо.

Мы стояли на крыльце, глядя на озеро, в котором, как в зеркале, отражался багрово-золотой закат. Позади был пожар и пепелище, впереди — неизвестность, стройка и война с леди Вивьен. Но почему-то рядом с ним было не страшно. Совсем не страшно. Тепло и спокойно, как бывает только дома.