С другой стороны, кто я такая, чтобы о чем-то его расспрашивать? Не говоря уже о том, что это никак не поможет мне в моей нынешней ситуации. Именно поэтому, я опускаю голову, целиком и полностью сосредоточившись на сыне, которого все чаще и чаще приходится убаюкивать.

Но спустя пару минут до меня совершенно внезапно доносится умопомрачительный аромат печеной картошки, маринованных грибов и тушеного мяса. Я вскидываю голову и перед моим лицом тут же возникает исходящая паром тарелка.

– Поешьте, – грубовато бросает мне Бьёрн, но в его голосе звучит…

Неужели, что-то похожее на заботу? Или мне это слышится из-за усталости?

– Мы с утра на ногах, вы наверняка проголодались. А это пойло, – он кивает на морс, – совершенно не походит на еду.

– Благодарю, – осторожно отзываюсь я, в тот же момент ясно понимаю, что он как никогда прав.

При виде еды живот сразу же сводит от голодного спазма, а вот рту появляется тягучая слюна. Не сдержавшись, я отправляю в рот кусок мяса и прикрываю глаза. Не знаю, то ли это от голода, то ли от того что повар на самом деле оказался умелым, но мне кажется, будто я ничего вкуснее в своей жизни не ела.

Замечаю, что Дракенберг тоже купил себе еды, только на фоне моей его порция больше похожа на гору.

Но сейчас он смотрит на нее с непередаваемой тоской, а не как человек, который хочет есть.

– Моя мать очень любила Йоль, – внезапно тихо отзывается он, – Все эти ярмарки, песнопения и рассказы о йольском чуде… она обожала это.

Его взгляд направлен куда-то мимо меня, и я не решаюсь ему ничего сказать, чтобы не отвлечь. Не говоря о том, что я сейчас вряд ли готова поддержать такой искренний диалог – настолько сильно я обескуражена подобным откровением.

– Она пыталась привить эту любовь мне. И я даже сейчас помню наш первый Йоль, который мы провели вместе… он же был и единственным. Когда мне было пять, она привезла меня в столицу, чтобы показать как зажигаются огни на йольском дереве, и хорошо провести время на знаменитой ярмарке. Это действительно было весело. Никогда прежде я не испытывал столько эмоций. Мне казалось, что это самый чудесный праздник. А еще лучше было то, что он не ограничивался одним днем и впереди нас ждали еще полторы недели этого счастья.

Он делает паузу и с яростным остервенением втыкает вилку в кусок мяса побольше. Я молча смотрю на него, с трудом представляя того мальчика, который мог так искренне и беззаботно радоваться Йолю, а после вырос бы в такого жестокого и беспринципного генерала.

– На обратном пути мы подобрали щенка… – все так же не глядя мне в глаза, продолжает рассказывать Бьёрн, – …он сидел на обочине весь мокрый от снега и дрожал. Мама разрешила взять его. Она сказала, что для него это будет самым желанным Йольским чудом. А тот, кто искренне совершает добрые поступки, в час наибольшей нужды рано или поздно сам будет удостоен ответного чуда. Того щенка мы назвали Вульфи…

На этом месте Бьёрн останавливается и смотрит на меня так, будто только что увидел. Он дергает головой и с недовольством отзывается:

– Извините, не знаю что на меня нашло. У меня было очень странное ощущение, что я могу вам это рассказать, а вам было бы интересно это услышать. Давайте лучше поедим.

– Нет… все так и есть, – тихо отвечаю ему.

Чем больше Бьёрн рассказывал, тем сильнее меня утягивала за собой его история. Более того, вспоминая какое сильное негодование он испытывал недавно, у меня и правда что-то шевельнулось глубоко под сердцем. По крайней мере, мне стало интересно услышать о его детстве.

– Пожалуйста, расскажите что было потом? – неожиданно даже для самой себя прошу его.

– Потом… – мрачно усмехается Бьёрн, – …потом отец узнал о том, что мать возила меня в столицу и он сорвался на нее. Он был в бешенстве что она забивает мне голову всякой сказочной чепухой и отвлекает от действительно важных вещей. Вроде военного дела, картографии и магического искусства. Он навсегда запретил ей вывозить меня куда бы то ни было, а все украшения на Йоль он распорядился сжечь. Вдобавок, на следующее утро я узнал, что Вульфи пропал… кого я ни спрашивал где он, все только отводили глаза. Рыдая, мать обняла меня и сказала, что он убежал. Вот только я не поверил и пошел к отцу, чтобы узнать все лично. Но отец ударил меня и запретил говорить на эту тему.

– Поэтому вы так ненавидите Йоль? – приходит ко мне болезненное осознание, от которого сжимается сердце.

– Не только поэтому, – дергает головой Бьёрн, – Но и потому, что через год мама тяжело заболела. Я искренне надеялся, что она поправится, рассчитывал на прославленное Йольское чудо… даже тайком от отца сбегал из дворца, чтобы раздать деньги беднякам, но никакого чуда так и не случилось. А отец доходчиво объяснил, что сказки про чудо – полнейший бред. Как и все, чему учила меня мать. Потому что настоящий мужчина должен быть прежде всего воином, а не мечтателем. Не говоря уже о том, что лишние связи делают его слабым.

От этих слов я вздрагиваю так, будто по моему телу пропустили разряд молнии. Это точь-в-точь те самые слова, которые говорил мне Бьёрн, когда отказался оставлять меня во дворце, чтобы я могла видеться с сыном.

Так вот откуда это в нем сидит…

Похоже, что отец Бьёрна был еще той сволочью. Возможно, если бы не он, все, через что заставил меня пройти Бьёрн, попросту не было бы.

Впрочем, не существует заклинания, которому было бы по силам повернуть время вспять. А, раз так, бессмысленно говорить о том, что могло бы быть. Сейчас все по-другому и это единственный неоспоримый факт.

Хоть теперь я чуть лучше понимаю, что двигало Бьёрном все это время.

– Сожалею, что вам пришлось пройти через такое… – отзываюсь я, не зная что ему сказать еще.

Но мне и не приходится ничего говорить, потому что в этот момент ко мне подходит продавец из той палатки, хозяин которой хотел поговорить со мной.

– Прошу прощения, фру, хозяин просит подождать еще немного, – с участием в голосе говорит молодой паренек.

– Да-да, конечно. Я подожду столько, сколько нужно, – с благодарной улыбкой киваю ему.

Паренек уходит, а я смотрю ему вслед и краем глаза обращаю внимание на странное движение во дворах, сразу за ярмарочными палатками. Присмотревшись, я понимаю что именно меня смущает. Стоящий там мужчина затравленно озирается по сторонам и будто бы что-то выводит пальцем по стене. При этом, каждое движение сопровождается короткой, едва заметной вспышкой, которая подсвечивает его лицо пугающим тускловато-красным светом.

Что это? Магия?

Хмурюсь, изо всех сил вглядываясь в то, что там делает этот мужчина и в тот же момент чувствую, как меня охватывает паника.

– Герр Дракенберг, там… – хриплым от волнения голосом зову его и показываю рукой в сторону привлекшего мое внимание мужчины.

Бьёрн поднимает голову, следит за моей рукой, а потом на его лице проступает шок.

Как если бы время вдруг остановилось, смотрю на застывшее от неподдельного недоумения лицо Бьёрна. Чувствую накатывающую панику, хоть и не могу объяснить в чем дело.

А потом, время снова набирает ход и по ушам бьёт рев Бьёрна:

– Ложись!

От его голоса моментально просыпается Ульфрид и заходится перепуганным плачем. Я тотчас прижимаю малыша к себе, запоздало понимая, что не успеваю выполнить приказ Бьёрна.

Не говоря уже о том, что я совершенно не понимаю, что здесь происходит.

Одновременно с этим, краем глаза замечаю, как Бьёрн сгибается пополам, и из его спины вырываются два огромных кожистых крыла. Всего мгновение и рядом со мной уже возвышается огромная фигура опасного и сильного ледяного дракона. Воздух сотрясает грозный рык, от которого моё сердце тут же уходит в пятки, а Ульфрид заходится еще более пронзительным плачем.

Я слышу шуршание чешуи прямо над головой, нас накрывает плотная тень. Испуганно вскидываю голову и замечаю, что нас с сыном закрывает гигантское крыло исполинского ящера.