Дверь открылась. На столик лег бланк, а рядом появилась чернильница.

— Подписывай, — Альсар подтолкнул бумагу ко мне. Перо лежало рядом. — Подпись здесь и здесь…

— Не буду! — Я подняла голову. В горле стоял ком, но я заставила голос звучать твердо. — Назло тебе. Я ничего не подпишу!

— Я хочу по-хорошему, — Альсар вздохнул, потирая переносицу. В его глазах не было ни тени прежней нежности. Только усталость. — Подпиши, и мы останемся друзьями. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Я обеспечу тебя.

— Мы с тобой, — произнесла я, глядя ему в глаза, как когда-то смотрела на результаты своих анализов. — Не будем друзьями. Нельзя дружить с тем, кто предал тебя! А ты предал! Ты меня предал!

— Видимо, — выдохнул Альсар, и в его тоне прозвучало раздражение. — Эта истерика затянется. Подождем…

О, сколько снисходительности в этом «подождем»! Как будто я — капризный ребенок, а не жена, которую он клялся любить. Меня уже начало трепать. Воздух в комнате стал вязким, трудно было вдохнуть, поэтому я кашляла слезами.

— Ты предавал меня каждый раз, когда приезжала твоя истеричка мать! Командирша! — Голос звенел, срываясь на крик. — Интересно, если маменька командует генералом, то кто тогда управляет армией⁈ Может, генерал там не нужен? Может, он — лишнее звено? И леди Халорн отлично справится!

— Молчи! — В голосе слышалась угроза.

— А что? Ударишь? Или вышвырнешь на улицу в одном платье? Ты предавал, когда осенью вместо того, чтобы вернуться домой, поехал спать с Эллин! Как можно дружить с таким человеком? — продолжала я, хотя раньше бы умолкла.

— Ты не смеешь так говорить о леди Халорн! — взвизгнула Эллин. Она вскочила с кресла, словно ужаленная. — Это уважаемая и очень благочестивая женщина! Ты не смеешь!

— О, собачка тявкнула, — усмехнулась я, чувствуя, как во рту распространяется вкус желчи. — Обязательно передайте леди Халорн, как за нее заступились!

— Все! Ты меня достала! — Альсар ударил ладонью по столу. Фарфор звякнул. — Я терпел, терпел, но ты перешла все границы. Ты оскорбила меня, оскорбила мою мать, а теперь оскорбляешь Эллин! Вон отсюда! Марш! Ты ничего не получишь! Вон! Марш в свою комнату! А то, что тебе причитается, ты получишь только после извинений! Норберт! Выведи, отведи ее в комнату и запри!

— Значит, ты умеешь защищать, генерал, — усмехнулась я, но внутри всё стянуло от горечи. — Только не меня. Всех, но только не меня. И мамочку, и Эллин… А это вдвойне обидно. И вдвойне больно…

— Пойдемте, госпожа, — послышался тихий, надломленный голос Норберта.

Я вышла, оставляя влюбленных наедине. Дверь закрылась, отрезая меня от их мира.

И снова мне нет места в этой семье… Почему? Я же столько сделала? Я же…

За дверью голоса не стихли. Они стали громче, уверенные, что я уже не слышу. Но стены в этом доме тонкие, а горе обостряет слух.

«…если она не подпишет, то её проще признать сумасшедшей… Единственное, что развод дадут, но мне придется за ней ухаживать. Я не имею права выбросить её из дома…», — донесся до меня голос генерала. Сухой. Расчетливый.

«…мы можем сказать, что она опасна. Бросилась на меня с ножом… Ты подтвердишь… Твоя матушка подтвердит… И тогда её упекут в лечебницу! И вообще, за такое неуважительное отношение к леди Халорн я бы ей и гроша не оставила!», — голос Эллин скрылся за поворотом лестницы, но каждое слово впилось в память, как осколок стекла.

Я шла по ступенькам, чувствуя, как меня шатает. Лестница плыла перед глазами. Норберт бережно поддерживал меня под локоть. Его рука дрожала. Он старался меня утешить, но зачем мне утешения, когда мир рухнул?

— Осторожней, госпожа, — слышался его тихий голос. — Последняя ступенька.

Последняя капля терпения. Последняя капля боли. Мне никогда в жизни не было так больно…. Никогда… Даже когда умирала в том мире. Там не было предательства.

Норберт открыл дверь моей комнаты, помогая сесть в кресло. Всё повторялось. Точно так, как в тот день, когда генерал вернулся и попытался меня задушить.

Только тогда была надежда. А сейчас — ничего… Боль, пустота и безысходность.

— Может, чаю? — спросил Норберт, закрывая за собой дверь на защелку. Щелчок прозвучал как выстрел.

— Ты-то сам веришь, что чай поможет? — спросила я, глядя на него измученным взглядом. Слезы наконец хлынули, горячие, обжигающие.

— Простите, госпожа, — опустил голову Норберт. Его плечи сгорбились, будто на них лег груз всего дома. — Простите, что я не могу вас защитить. Я — всего лишь дворецкий… Слуга…

— Ты не обязан, Норберт, — прошептала я, пряча лицо в ладонях.

— Даже если я расскажу правду, слуге не поверят, — вздохнул он, едва не плача. — Мне слова не дадут…

Я растерла лицо, чувствуя, как меня знобит от боли. Холод пробирал до костей.

— Но я знаю, кто может вас защитить, — произнес Норберт вдруг.

Он поднял голову. В его глазах не было прежней покорности.

Он содрал повязку с правой руки. Я ахнула.

Там, на костяшках, под кожей пульсировал символ. Не шрам. Знак. Черный. Магический.

— Если что, прощайте, госпожа… — голос Норберта изменился. Стал ниже. Гуще. — Мало ли, вдруг мы больше не увидимся? Я не знаю, как это сработает. Но он вам всё расскажет! Это всё, что я могу сделать для вас, госпожа!

Он прочитал наизусть заклинание. Я не поняла слов, но почувствовала их кожей. Воздух в комнате сгустился, запахло озоном и старой пылью.

Знак на его руке вспыхнул серебром. Свет залил комнату, выжигая тени.

Я зажмурилась.

Когда я открыла глаза — передо мной стоял Норберт.

Но это был не Норберт.

Осанка выпрямилась. Исчезла сутулость старика. Он стоял легко, уверенно, словно хищник, вышедший на охоту.

И глаза…

Вместо мутной старческой влаги в них горело расплавленное золото. Усмешка на лице была дерзкой, надменной, жестокой. Той, которую я видела на лице Альсара последние дни.

— Так моя игрушечка узнала правду, — послышался вздох. Голос был старческим по тембру, но интонации… Интонации принадлежали Ему. Чудовищу. — Ну что ты, не плачь… Не надо плакать…

Он присел на корточки перед креслом. Его морщинистая рука коснулась моей щеки. Прикосновение было неожиданным — грубая кожа слуги и нежность хозяина. Он вытер слезы, которые тут же хлынули с новой силой.

— Я думала, ты мертв, — прошептала я, вспоминая, что наговорила лишнего в гневе. — Я думала, ты ушел…

— Ты же помнишь правило? Или уже забыла? — голос стал мягким, вкрадчивым. — Никто в этом мире не смеет обижать мою игрушечку… Никто… Только я один…

Он резко притянул меня к себе. Я уткнулась лицом в жесткую ткань его ливреи. Пахло не старым бельем, как от Норберта. Пахло полынью и грозой.

— Только я один, — слышала я его голос прямо у уха. — А не эта вареная картошка в мундире с маминой грядки и дура с прострелом в голове, прикрытым шляпкой…

Я чувствовала его. Чувствовала его присутствие. Как искра по коже… Как магия, текущая в венах чужого тела.

— А как же Норберт? — прошептала я, пытаясь отстраниться, но его руки держали крепко. — Что с ним? Где он?

— Вчера ночью я решил: ты не успокоишься, ведь так? — чудовище в теле дворецкого усмехнулось, и морщины вокруг его глаз собрались в знакомую сеть. — Пока своими глазами не увидишь правду? Ты верила в него. Любила его.

Его большой палец провел по моей нижней губе.

— И я решил договориться с Норбертом. С тем, кто тебе помогал. С единственным, кто любит тебя в этом доме по-настоящему… И мы со стариком заключили договор.

— Договор? — я смотрела в золотые глаза на лице старого слуги. Это было жутко. И завораживающе.

— Я даю ему ритуал, который изгонит меня из тела генерала, — объяснил Улис спокойно. — Я освобождаю Альсара, а сам…

— А ты вселился в Норберта, — закончила я. Ужас и облегчение смешались в груди. Альсар свободен. Но Улис здесь. А где мой дворецкий?

— Он сидит в кресле. Здесь… — произнес Улис, прикоснувшись к своему виску. — Пьет чай. Почти как король… Он заслужил это… За то, что согласился временно позаимствовать мне свое тело, спасая от небытия. И верит, что я все решу. А я все решу…