Один взмах руки — и моё кресло скользнуло по паркету, будто невидимые нити потянули его к Нему. Дерево скрипнуло, и я вздрогнула — не от магии. От близости. От запаха: дым, сталь, и под ними полынь.

«Итак, что мы знаем? — я глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух обжигает горло. Он обладает мощной магией! Он — не мой муж. И он опасен. А еще он жуткий педант!»

«Мне нужна библиотека. Срочно. И союзник… Кто может в это поверить…» — пронеслась в голове мысль, а я уцепилась за нее, как за соломинку.

— Норберт! Принеси ещё чай! — послышался Его голос.

Дверь приоткрылась. Я мгновенно изменила выражение лица: губы растянулись в улыбку — натянутую, хрупкую, как стекло перед трещиной. Глаза блеснули влагой. Я почувствовала, как мышцы лица напряглись от непривычной маски.

— Вы как? — спросил дворецкий, заглядывая внутрь. Он все еще с тревогой смотрел на меня, на мою фальшивую улыбку, а я умоляла его догадаться. Догадаться по напряжению, по слезам в глазах, по дрогнувшим уголкам губ. Догадаться, что не все в порядке.

— Мы уже помирились, — прозвучал голос — тёплый, почти нежный. А поверх моей руки легли пальцы. Не грубо. Почти бережно.

Он поднёс мою ладонь к губам — и поцеловал. Губы были тёплыми. Сухими. И в этом поцелуе не было любви — была игра.

Театр.

Но Норберт этого не замечал. Стариковское сердце растаяло. В его глазах отразилось облегчение — такое настоящее, что мне стало стыдно за свою ложь.

Я глазами пыталась кричать Норберту: «Смотри! Видишь синяки на моей шее? Видишь, как дрожат мои пальцы? Это не мой муж!» Но он смотрел только на наши сплетённые руки — и улыбался.

— И пирожные с вареньем, — улыбнулась я, чувствуя, как голос предательски дрожит на последнем слове. — И… и салфетку. Не хочу испачкать платье…

План. Простой. Глупый. Но единственный. Салфетка — белая, льняная. Я напишу на ней вареньем, незаметно, под столом. Одно слово: «ПОМОГИ». Потом сверну ее. И передам ему вместе с пустой чашкой. Он поймёт. Он должен понять.

Норберт удалился. Дверь закрылась с тихим щелчком. Его пальцы разжались — и я мгновенно убрала руку, спрятав её на коленях. Кожа там, где он касался, горела — не от страха. От чего-то другого. От того же жара, что вспыхнул, когда его губы коснулись моей шеи.

Только бы получилось…

— Ты всегда так ведёшь себя с мужем? — на этот раз голос был тихим.

Я не повернулась. Смотрела в огонь — в пляшущие языки, в их обманчивое тепло. В камине треснула ветка, и искры взметнулись вверх, как души умерших.

Вместо ответа я промолчала. Молчание — тоже оружие. Иногда единственное, что остаётся.

— Тебя что? Под венец связанной несли? — в голосе послышалась насмешка. Но под ней — что-то ещё. Любопытство? Раздражение? Я не могла понять. И это пугало больше угроз.

— Ты не он, — сглотнула я, чувствуя, как гордость восстала против происходящего. — И я не обязана вести себя как влюблённая дурочка.

Он вздохнул — коротко, устало. Не театрально. Настояще.

— Ладно. Пока это можно списать на осадочек. Но если завтра ты будешь вести себя так же… — он замолчал. Достаточно. Угроза висела в воздухе, как дым после выстрела.

Я чувствовала его взгляд на своём затылке — тяжёлый, изучающий. Но я смотрела только вперёд. На огонь. На тени на стенах — они плясали, как драконы из старых гравюр в нашей библиотеке.

Сердце сжалось так больно, что я едва не вскрикнула.

Держись, Альсар. Я иду за тобой.

Дверь открылась. Норберт вошёл с подносом — фарфор звенел тихо, как колокольчики на рождественской ёлке. На блюдце лежали пирожные с малиновым вареньем — мои любимые.

А сегодня они должны спасти мне жизнь.

— Ты будешь? — спросила я, стараясь расслабить мышцы лица. Улыбка вышла натянутой, как струна, готовая лопнуть от малейшего давления. Сейчас главное было усыпить его бдительность.

Показать, что лед тронулся. Пусть думает, что я сломалась. Пусть поверит, что я просто напуганная до смерти женщина, не способная даже соображать.

Он сидел в кресле, лениво вращая в пальцах пустую чашку. Тени от камина ложились на его скулы, делая лицо похожим на маску, вырезанную из мрамора.

— Нет, спасибо. Я не люблю сладкое. Я всегда отдавал сладкое ме… — голос прозвучал задумчиво и грустно, но в следующую секунду он осекся. Пауза повисла тяжелая, липкая.

Он не договорил. Челюсть сжалась, мышцы на шее напряглись. Словно он случайно приоткрыл дверь в чужую память и вовремя захлопнул её перед моим носом.

А мне хотелось узнать. Жажда информации жгла изнутри острее голода. Хотелось знать, с кем я имею дело. Что это за тварь, которая поселилась в теле моего мужа? Какой у нее вкус? Какие привычки? Где швы, где слабые места? Мне нужна была каждая крупинка, каждая оговорка, каждый взгляд.

Я взяла пирожное. Малиновое варенье выступило на сгибе теста темной, кровавой каплей. Я откусила кусочек. Сладость разлилась по языку, приторная, почти

тошнотворная.

Под столом, скрытая складками юбки, моя правая рука опустилась на льняную салфетку. Палец, испачканный вареньем, скользнул по ткани. Я выводила буквы медленно, чувствуя, как липкая масса забивается в поры полотна.

Он молчал. Смотрел на огонь. Профиль его был жестким, неподвижным. Я изредка бросала на него взгляды украдкой, боясь, что он заметит движение моих рук под столом. Боясь, что он услышит предательский стук моего сердца, который отдавался в ушах как барабанная дробь.

— Я могу уносить? — послышался голос дворецкого в дверях.

Норберт стоял на пороге, словно тень, готовая раствориться в коридоре.

— Да, — я улыбнулась, и уголки губ сами поползли вверх, болезненно и неестественно. Я протянула ему пустую тарелку. — И… и салфетку заберите, пожалуйста…

Я сняла её с колен. Льняная ткань была теплой от моего тела и липкой от варенья. Я вложила её в руку Норберта, пальцы наши соприкоснулись на мгновение. В этом касании был немой крик. Я засунула салфетку ему в ладонь, стараясь, чтобы складки скрыли надпись.

Дворецкий удалился. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Щелчок замка отрезал меня от мира.

А мне оставалось только надеяться на успех.

Надежда была тонкой, как паутинка, но другой опоры не было.

Я так надеялась, что мудрый Норберт всё поймёт. Что он развернёт ткань, увидит красные, корявые буквы и не сочтет это бредом сумасшедшей.

«Боже мой, а не подумает ли Норберт, что я сошла с ума, раз пишу на салфетках вареньем? Не станет ли это доказательством, что у меня поехала крыша?»

Мысль холодила кровь. Если он не поймет, если просто отнесет салфетку в стирку… Я останусь одна. Совсем одна с этим существом, принявшим облик моего мужа…

— Время позднее, — послышался его голос. Он не повышал тона, но в комнате сразу стало темнее от его голоса. — Пора ложиться спать…

Я молча встала. Колени затекли, в теле гудела усталость, смешанная с адреналином. Я смотрела на него с тревогой и напряжением, ожидая следующего удара судьбы.

Он поднялся. Высокий, широкий, он заполнил собой пространство у камина.

— Ты куда? — вопрос прозвучал мягко, но в нем звякнуло стальное лезвие.

— В свою комнату, — ответила я, и голос предательски дрогнул.

— Нет, — он сделал шаг ко мне. — Ты будешь спать со мной. В супружеской спальне.

Воздух в легких закончился. Я замерла, чувствуя, как по спине ползут ледяные мурашки.

— Зачем? — выдохнула я.

— Понимаешь, дорогая… Я тебе не доверяю. И поэтому хочу иметь полный контроль над тобой, — он сказал это просто, как констатацию факта. Как будто сообщал, что завтра маги-синоптики обещали дождь.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то хищное.

— Или ты думаешь, не странно будет выглядеть, что после войны, после стольких месяцев разлуки, мы вдруг решили спать раздельно? Что скажут слуги? — он повторил, словно пробуя мои страхи на вкус.