Я вдруг на секунду почувствовала то самое злорадное восхищение, которое чувствовала, когда он объяснял леди Халорн, где её место. Это было жестоко. Это было красиво.

— Вон отсюда, — усмехнулось Чудовище. Уголок его губ дрогнул. — Я могу повторять даже медленно. Для особо тупых.

Я чуть не прыснула чаем. Впервые в жизни я рассмеялась. Точнее, хрюкнула. И чай пошёл через нос.

Я закашлялась, чувствуя, как лицо горит от стыда, но остановиться не могла. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь.

— Ты обещал, что как только вернёшься, разведёшься! — взвизгнула Эллин, и в её голосе прорвалась настоящая боль. — Ты клялся!

Чудовище вздохнуло. Тяжело. С сожалением. Оно сделало шаг к ней, и она инстинктивно отшатнулась.

— Знаешь, милая, — сладенько произнесло Чудовище, и я ждала каждое его слово, затаив дыхание. — Я так действительно думал… Когда писал тебе эти письма. Когда заказывал кольцо.

Он сделал паузу. Дал словам осесть. Дав возможность Эллин осмыслить каждое слово.

— Но, вернувшись, я… я увидел свою жену.

Его взгляд скользнул по мне. Тяжёлый. Осязаемый. Будто он коснулся меня.

— И влюбился заново… — продолжил он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что мне стало страшно. — Я просто мысленно поставил вас рядом и сравнил. Её и… тебя.

Он окинул Эллин взглядом — сверху вниз. От причёски до кончиков туфель. В этом взгляде не было желания. Только оценка бракованного товара.

— И понял, что ты ей в подмётки не годишься, — закончил он тихо. — Так что забери свои мечты. Они тебе не по размеру. Да, я — мерзавец, подлец… Придумай ещё парочку подходящих слов… Но я обещаю, что буду плакать по ночам в подушку, грустно смотреть в окно и так далее и тому подобное.

Эллин открыла рот. Закрыла. Слёзы брызнули из её глаз, размывая косметику. Она выглядела жалко. Раздавлено.

— Но… я… — прошептала она.

— Норберт! — позвал он, не глядя на неё. — Проводи… гостью. У неё, кажется, случился приступ. Ей нужен воздух.

Дворецкий возник из тени, словно призрак. Лицо его было непроницаемым, но в глазах плясал огонёк удовлетворения.

— Прошу вас, мадемуазель, — мягко сказал он, касаясь её локтя.

Эллин вырвалась. Посмотрела на меня. Потом на него.

— Это твои письма! — закричала она, доставая стопку. — Твои! Мы с тобой встречались. Уже договорились о дате помолвки! Ты посмотри на нее! Она не может подарить тебе ребенка!

В этот момент я почувствовала, как его рука привлекает меня к себе. И я впервые не сопротивлялась.

— Зато она может подарить мне другое, — прошептал он. И я чуть не выронила кружку, когда он со стоном наслаждения лизнул мою шею от ключицы почти до подбородка.

Мне показалось, что я покраснела до кончиков волос.

— Ты, увы, до этого уровня не дотягиваешь, — заметило Чудовище, пока Норберт уговаривал «новую хозяйку» следовать за ним.

Жар пополз вверх по шее, обжигая уши, заливая лицо тяжелым, предательским румянцем. Казалось, кожа вот-вот вспыхнет, выдав меня с головой. Я стояла, пригвожденная к полу, пока Норберт мягко, но настойчиво уводил «новую хозяйку» прочь из холла. Его спина была прямой, но в напряжении плеч читалась усталость от бесконечных войн, которые вёл этот дом.

Дверь за ними закрылась. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине.

Я все еще не могла вдохнуть. Воздух застрял в легких, плотный, насыщенный запахом его присутствия — полынь, дым, гроза. Меня парализовало. Не страхом. Чем-то худшим. Осознанием того, что его защита была не жестом благородства, а клеймом собственника.

«Приди в себя!» — била я себя по моральным щекам. — «А что подумает Альсар, когда увидит, как ты так замерла! Ты должна дрожать от отвращения! А вдруг он подумает, что тебе понравилось?»

Норберт вернулся, кивнул мне — кратко, тяжело, словно скинул гору с плеч. Его взгляд скользнул по моему лицу, проверяя, цела ли я, и исчез в тени коридора.

Ужин прошел в тишине, густой и липкой, как смола. Мы молчали. Он — потому что не нуждался в словах, чтобы давить. Я — потому что боялась, что любой звук станет поводом для удара. Серебро звякало о фарфор слишком громко. Каждый глоток вина отдавался тяжестью в желудке.

Я боялась, что он вспомнит про наказание. Что снова заставит ползать на коленях, вытирать пыль с его сапог, унижаться.

«Если он снова заставит меня вытирать пол… я… я…» — во мне закипала лава возмущения, обжигая ребра изнутри.

«Откажусь!» — звенело в голове, хрупкое, как стекло. Я делала глубокий вдох, втягивая воздух, пахнущий им, и чувствовала, как внутри растет решимость. Хрупкая, но моя.

Потом ярость уступала место холодному расчету. Письмо. Норберт отправил его. Значит, свекровь получила. Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за обломок мачты. Надежда, что она, узнав правду, проконсультируется с магами. Что она поймет. Что она поможет. Мне нужна была помощь. Любая. Даже от женщины, которая ненавидела меня больше, чем смерть.

— А это — другой чай, — его голос нарушил тишину, тикающую в моем сознании, как бомба замедленного действия. — Попробуй…

Кружка оказалась в моих руках. Теплая. Тяжелая. Пар поднимался мягкими завитками, щекоча ноздри ароматом горных трав и чего-то неуловимо сладкого.

«Но в чудовище есть положительные моменты… — пронеслось предательское. — Он умеет делать очень вкусный чай!»

«Восхитительно!», — прошептало что-то внутри, когда я сделала глоток. Прямо вот чувство такое, словно я пью чай на пеньке в компании сказочной феи.

— Вкусно, — кивнула я. Голос вышел сухим, плоским. Без восторга. Без благодарности.

Хотя внутри все пело, требуя добавки. Я стиснула зубы.

«Я не хочу, чтобы он подумал, что я принимаю его жесты! — твердила я себе, пряча глаза в чашку. — А то, что мне нравится этот чай, об этом никто никогда не узнает. Никто».

Время тянулось вязко. Часы в столовой отбили десять. Каждый удар молоточка отдавался в висках. Пора ложиться. Пора снова делить с ним постель. Делить воздух. Делить пространство, которое становилось все теснее.

Мы поднялись по лестнице. Ступени скрипели под нашими ногами. Я вошла в открытую дверь супружеской спальни и остановилась в центре комнаты. Здесь пахло им. Его одеждой, его кожей, той новой, опасной аурой, которая вытеснила все знакомое.

Служанки раздели меня и помогли облачиться в ночную сорочку.

— Ну как тебе тайная жизнь твоего мужа? — послышался вопрос. Коварный. Мягкий.

Дверь за моей спиной закрылась. Скрип петель прозвучал как приговор.

Я обернулась. Он стоял у порога, тенью заполняя проем.

— А с чего это вдруг не твоя? — спросила я, вскидывая подбородок. Дерзость была щитом, тонким, как лезвие. — Я же не знаю, когда ты в него вселился? Кто мешал тебе завести интрижку на стороне, пока генерал был в отключке?

В ответ послышался смех. Низкий. Жестокий. Он отразился от стен, умножился, заполнил комнату.

— Давай честно… — он сделал шаг вперед. Пол не скрипнул. — Сама-то ты к какой версии больше склоняешься?

Уголок его губ дрогнул в надменной улыбке. В глазах плясали искры — не смеха. Азарт.

— Ни к какой! — резко бросила я. Воздух вибрировал от моего голоса. — Но больше склоняюсь к тому, что ты решил разрушить мою жизнь! Просто так. Ради забавы.

Он поднял брови. Медленно. Театрально.

— Хорошо, давай подумаем. — Он начал ходить вокруг меня. Медленно. Как хищник, изучающий клетку. — Что же ты такого плохого мне могла сделать, чтобы я так тебе мстил? Чтобы я бросил все дела, прошел через ужас и кошмар и побежал мстить именно тебе?

В его голосе слышались нотки насмешки. Но под ними — что-то еще. Вопрос. Искреннее недоумение.

— Я не знаю, — произнесла я. Старалась держать себя в руках. Сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Но получалось плохо. От природы я была импульсивной. Вспыльчивой. А сейчас приходилось сдерживать цунами, прорывающееся наружу. Злость на себя. На свою беспомощность. На мысли, которые путались, как нити в клубке.