Он был прав.

Чертовски, гнусно, гадко прав.

Я вспомнила леди Морвоуз — ту, что смеялась надо мной на балах. Приятная дама. Наследница внушительного состояния, которая вышла замуж по любви. Поэтому она и отличалась от тех желчных, нервных и коварных женщин, чью судьбу определил расчет родителей.

Мы не были подругами. Но я часто искала ее глазами на балах и ужинах и радовалась, когда видела ее среди приглашенных.

Её увезли в закрытую лечебницу после того, как она увидела, что её любимый муж тайно, мягко говоря, целовал служанку. Никто не поверил её крикам. Все кивали с сочувствием: «Бедняжка. Нервы не выдержали».

— Так что от тебя зависит, что мы будем делать дальше… — чужое дыхание коснулось моих губ.

Не поцелуй. Предложение. Или угроза. Я не могла различить — и это пугало больше всего.

— У тебя есть выбор. — Его пальцы легли на мою шею — там, где еще пульсировали синяки от удушения.

Но сейчас прикосновение было мягким. Почти ласковым.

— Или ты играешь роль любящей супруги. Так, чтобы я поверил.

Он выделил это слово «поверил». И в нем прозвучало не требование. Вызов.

— Или… скромная обитель для душевнобольных. Или мы выходим отсюда как счастливая пара, помирившаяся после увещеваний доктора. Или ты продолжаешь играть в правдоискательницу.

Его взгляд впился в мой. Не отпускал. Не моргал. Я видела в его зрачках отражение себя — маленькая, испуганная, с растрёпанными волосами. Но ещё я видела кое-что другое: искру. Ту самую, что загорелась, когда его губы коснулись моей шеи. И он тоже это видел. Знал. Использовал.

— Что выбираешь?

Я понимала: выбора нет. В этом доме хозяин — генерал. Моё слово против его слова — пыль на ветру.

Но внутри шевельнулось нечто новое. Решительность.

— Моргни разок, — прошептал он, и в его голосе прозвучала усталость. Не театральная. Настоящая. Будто он не хотел этого разговора больше, чем я. — Буду считать это «да» счастливому браку.

Я закрыла глаза. Моргнула. Медленно. Выразительно. Так, чтобы даже слепой понял: я сдаюсь. Но не полностью. Не навсегда. Только на сегодня. Только чтобы выжить. Только чтобы узнать правду и спасти моего мужа.

— Вот умница, — выдохнул он, отнимая руку от моих губ. — Вот молодец!

Он потрепал меня по щеке, словно я — ребенок.

— Приятно иметь дело с умным человеком, — сглотнул он.

— Кто ты? — прошептала я, глядя, как меняется его взгляд. — Где мой Альсар?

— Я не обязан тебе отчитываться.

На губах — тень улыбки. Не злой. Горькой.

— Ты… ты убил его, — в ужасе прошептала я, чувствуя, как кулаки сами сжимаются.

Несколько секунд он смотрел на меня так, словно решая. Сказать мне правду или нет. А может, он просто давал возможность подготовиться к страшной правде, от которой сердце начинало рваться от боли уже заранее.

— Не совсем. Твой генерал жив. Он всё видит.

Он наклонился ближе. Его губы снова почти коснулись моего уха. Горячий ветерок его дыхания прошипел до мурашек.

— Я его полностью контролирую. И да, я бы на твоем месте так сильно не переживал за него. Хочешь, открою секрет? Ему было совершенно плевать, когда я тебя душил. Знай это. И живи с этим.

— Ты лжешь, — сглотнула я, едва ли не взрываясь от негодования. — Ты просто лжешь. Чтобы сделать мне больнее. Я его знаю. Он никогда не станет смотреть спокойно на то, как меня убивают!

Значит, мой муж жив. Его сознание живо. Что ж… Это меня немного успокоило. И дало подсказку.

Да, мне хотелось уйти, сбежать, спрятаться, развестись. Я чувствовала угрозу, опасность в каждом его жесте, в каждом движении. Но слова доктора: «Ему сейчас как никогда нужны вы!» — заставили меня сглотнуть и передумать. Кто поможет Альсару, если не я?

Он снова коснулся двери, и магия втянулась в его пальцы.

— Дрянной у вас чай, — послышался фыркающий голос. — Такое чувство, словно пьешь сено, ошпаренное кипятком…

— А мне нравится, — произнесла я, пытаясь успокоить мысли и обдумать все случившееся. Сейчас главное — спасти Альсара. А для этого мне нужна библиотека. Для начала понять бы, что происходит. Думаю, что в книгах по магии уже подобные случаи были. Главное, чтобы он продержался до моей помощи.

— А ты куда собралась?

Голос ударил мне в спину, когда я положила руку на ручку двери.

— Хотела в свою комнату. Прилечь…

— Нет, — произнес голос. Без права на пререкания. — Ты будешь сидеть здесь.

— Почему? — прошептала я, отпуская ручку.

— Потому что я так сказал.

— Сядь! — в голосе слышался приказ.

Я вздохнула — коротко, прерывисто, будто в груди застрял осколок стекла.

Каждый шаг к креслу отдавался болью в шее: пульсирующей, глухой, напоминающей о пальцах, что сжимали мое горло до предела.

Я опустилась в кресло, и бархат обивки, обычно такой мягкий, сейчас казался колючим — каждая ниточка впивалась в кожу спины, как иголки. Я замерла. Как зверь, загнанный в угол: мышцы напряжены, дыхание поверхностное, пальцы впились в подлокотники так, что костяшки побелели.

— Ты бы видела сейчас выражение своего лица, — послышалась усмешка. Тихая. Ядовитая.

Я не ответила. В горле стоял ком из горечи и унижения. Из того странного, дикого жара, что ещё не угас между ног после его поцелуя на шее.

«Предательница, — шепнула я себе. — Твоё тело помнит прикосновения чужого. И отвечает!»

— Не каждый день узнаешь, что какая-то тварь вселилась в тело мужа, — прошептала я. Голос дрогнул — не от страха. От ярости, которая плескалась в груди.

— Ах, тут ещё не известно, кто был большей тварью, — заметил он.

Он. Просто «он». Я не могла назвать его Альсаром. Не смела. Потому что имя — это память. А память — это боль. А боль сейчас была роскошью, которую я не могла себе позволить.

— С этого момента правила в доме устанавливаю я, — его голос опустился, стал плотным, как смола. — Правило первое. Ты всегда на виду. Всегда рядом. Всегда в поле зрения. Я тебе не доверяю. За нарушение этого правила последует наказание. Тебе не понравится.

Он со вздохом допил чай. Я смотрела на свою кружку — пар давно исчез, поверхность стала матовой, как глаза мертвеца. Я к своему даже не притронулась. Не потому что боялась яда. А потому что в горле стояла такая тошнота, что даже запах любимого чая вызывал спазм в желудке.

— Правило номер два. Я жуткий педант, — его пальцы постучали по подлокотнику — ровно, чётко, без единой паузы. — И меня очень нервирует, когда кто-то что-то неправильно складывает, ставит, делает… — Он замолчал, и взгляд его скользнул по моим коленям — крошечная складка на юбке, которую я не разгладила в спешке.

Его бровь дрогнула. Едва заметно. Но я увидела. И почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Я вздохнула, пытаясь удержать себя на грани слёз. Слёзы — это слабость. А слабость — это смерть.

— Правило третье. Приближаться ко мне ты не имеешь права. Приближаться к тебе имею право только я.

Господи, сколько ещё этих правил? Я стиснула зубы так сильно, что в челюсти засвербело. На языке остался привкус крови — я прикусила губу, не заметив. Игрушка? Кукла? Нет. Хуже. Я — заложница. Не в замке. В собственном доме.

— Любая попытка бунта или непокорности будет строго наказываться. Как? Я еще не придумал. Но раз я не придумал, значит все обычные наказания кажутся мне слишком мягкими. Это должно тебя насторожить…

Как вообще все это случилось? Как? Как я могла попасть в такую ситуацию? Метка на запястье? Почему она вспыхнула только сейчас? Может, это Альсар пытается дать мне знак? Или… Я не знаю… Мне хочется верить, что я смогу его вызволить.

— Вся твоя жизнь с этого момента под моим контролем, — подытожил голос.

«Держись, милый…» — стиснула я зубы, глядя на красивый профиль мужа. — «Я обязательно что-нибудь придумаю…»

— А сейчас потренируемся на дворецком изображать счастливую семью, которая помирилась, — заметил Он с усмешкой, повернувшись в мою сторону.