Утро наступило примерно в одиннадцать часов. Я проснулась нервная, дерганая. Служанки, которые обступили меня, чтобы переодеть к завтраку, раздражали меня. Но я терпела.

«У меня всё получится!» — произносила я тихо, едва слышно.

Но волнение никуда не девалось.

Я уже не обращала внимание на мелочи, сосредоточившись на том, что предстоит сделать. Словно во сне, я спустилась вниз к ужину, видя, как дворецкий ставит чай перед Чудовищем.

Он вальяжно расположился в своем кресле, а я села рядом, где стоял прибор. Мой стул стоял за пределами круга, поэтому я еще раз с тревогой посмотрела на ковер.

Норберт повернулся на меня, а я едва заметно кивнула ему. Он тут же понял знак.

— Господин, я пробовал ваш чай, простите за дерзость… — начал Ноберт. — И хотел спросить. Неужели в Арузе все пьют такой же? Просто он изумительный. Да-да! Не побоюсь этого слова…

Я выпустила вилку из рук, извинилась и наклонилась. Сердце с тревогой забилось. Сейчас. Да! Сейчас…

Отогнув угол ковра, я слышала болтовню Норберта, а сама вдруг испугалась, что забыла начало.

Губы шевельнулись, выпуская звуки, от которых холодела кровь. Язык казался чужим, тяжелым, будто каждый звук весил больше камня.

— Х’за́ркул ре́т, шад’мо́ргис — вей… — прошептала я, и воздух над скатертью дрогнул.

Норберт замер, наливая чай. Чудовище шевельнулось. Оно почувствовало.

Я вдавила пальцы в рисунок. Мел обжег кожу, словно это был раскаленный уголь.

— Зу́лум — ан́има, ве́стус — пал…

Шепот, едва слышный, сорвался на хрип. В ушах зазвенело, будто где-то далеко разбилось стекло.

— Векс — лю́мен, лю́кс со́лве! — выдохнула я на последнем слоге, вкладывая в слово всю свою волю, всю ненависть и всю надежду.

Печать под пальцами засветилась, а я резко выпрямилась.

Чашка в руке генерала лопнула. Осколки упали на стол, но чай не пролился. Он завис в воздухе, парящий, густой, как ртуть.

Свет пробился сквозь ковер, а я соскочила со стула, видя, как он открывает рот и запрокидывает голову. Черная тень резко вылетела из него, а потом вспышка, и я вжала голову в плечи.

Меня ослепило.

Я зажмурилась, инстинктивно закрывая лицо руками. Магия ударила в лицо горячей волной, пахнущей озоном и… пылью.

Когда я осмелилась разлепить веки, мир вокруг плыл, как отражение в воде, по которой пустили круги. Предметы вырисовывались медленно, неохотно, словно реальность не хотела возвращаться на свои места.

Из глаз текли слезы — не от горя, от физического напряжения. Магия не проходит даром.

— Сработало? — мысль пронзила сознание, острая и хрупкая, как льдинка.

Я боялась даже подумать об этом громче. Боялась спугнуть тишину. А вдруг ничего не вышло?

Но я видела.

Над телом генерала, распростертым на полу, клубился остаточный мрак. Не тень — нечто плотнее. Черная, рваная дымка, похожая на изодранные крылья, медленно таяла, втягиваясь обратно в пол, в стены, в никуда.

Это была не нечисть. Это была душа. Чужая, сильная, сломленная душа, которую мы только что вырвали из живой плоти.

Генерал упал.

Тяжело, беззвучно, как мешок с камнями.

Мир остановился.

Мне казалось, что он умер. Что мы ошиблись. Что цена освобождения оказалась слишком высока.

Ноги не слушались. Я стояла, вцепившись пальцами в край скатерти, глядя, как меркнет меловой круг под его неподвижным телом. Линии расплывались, словно кровь на воде.

— Альсар…

Хрип вырвался из горла сам, царапая связки.

Я бросилась к нему. Колени больно ударились о паркет.

Поддержала его голову, прежде чем она успела удариться о пол. Тяжелая. Настоящая.

— Альсар…

Пальцы дрожали, касаясь его лица. Кожа была холодной, липкой от пота. Под моими руками не пульсировала магия. Не было того напряжения, того статического разряда, который исходил от Чудовища последние дни.

Сердце заходилось так бешено, что я ничего не слышала вокруг. Только собственный пульс в висках.

— Ты жив? — едва слышно спросила я, наклоняясь к его лицу.

Веки дрогнули.

«Жив!» — пронеслось в голове.

«Он жив!» — эта мысль вспыхнула и тут же начала угасать, дрожащая, как пламя свечи на ветру.

Генерал простонал. Звук был глухим, болезненным, словно кто-то внутри него ломал кости, собирая их заново.

— Ммм…

Глаза открылись. С трудом, словно веки были чугунными.

Зрачки его были расширены.

Я вцепилась взглядом в его глаза.

Обычные. Темные. Человеческие.

Никаких вертикальных щелей. Никакого янтарного огня. Только мутная боль и растерянность.

— Десси…

Голос.

Это был его голос. Не тот бархатный баритон с хрипотцой, который шептал мне угрозы и наслаждение. А знакомый, родной, слегка севший от долгого молчания тембр.

— Да, — выдохнула я, и слезы хлынули из глаз, горячие, соленые. — Это ты… Ты?

— Я, — прошептал он.

Голос был неуверенным. Генерал сел, опираясь на мои руки, и огляделся. Взгляд скользнул по расплывшемуся мелу, по перевернутому креслу, по мне. В его глазах не было узнавания дома. Только узнавание меня.

Я обняла его.

Нежно, но отчаянно, словно боялась, что он рассыплется прахом, если ослаблю хватку. Из груди прорвались рыдания. Искренние. Счастливые. Чистые. Но где-то на дне, в темном уголке души, шевельнулось что-то липкое и холодное.

Руки, которыми я обнимала его, дрожали.

Он тоже обнял меня.

Его объятие было слабым. Неуверенным. Будто он разучился касаться людей. Будто его руки помнили только кровь.

— Вы как, господин генерал? — голос Норберта прозвучал словно издалека.

Дворецкий присел рядом, осторожно, чтобы не нарушить наш круг. Я заметила его руку — повязка на кисти промокла темным.

— Терпимо, — прокашлялся Альсар.

Он попытался встать, опираясь на меня. Ноги подогнулись. Норберт бросился подхватывать кресло, водворять его на место, суетился, чтобы скрыть собственное волнение.

— Я так счастлива, — прошептала я, упираясь лбом в грудь моего генерала.

Ткань рубашки пахла… чем?

Я вдохнула глубже, ожидая почувствовать запах полыни и грозы. Ожидая услышать стук чужого сердца.

Но пахло только им. Потом, кожей, слабым ароматом чего-то кислого.

Пустота.

— Я тоже, — прошептал Альсар, выдыхая.

Звук его дыхания был тяжелым. Словно за время, пока он был в плену внутри собственной головы, он разучился дышать воздухом. Словно легкие забыли, как работать.

Он усадил меня в кресло, а потом спрятал лицо в ладонях. Черные волосы разметались, влажные от пота. Он тряс головой, словно пытаясь стряхнуть невидимых насекомых.

— Я очень вам благодарен, — произнес он, не поднимая глаз.

Фраза прозвучала странно. Официально. Будто он говорил не с женой, а с спасителями.

Я дышала сквозь рыдания и не могла нарадоваться.

— Ты дома, любимый, — прошептала я, касаясь его щеки. — У нас получилось. Теперь ты дома!

— Может, чаю? — тут же предложил Норберт.

Я закивала, видя, как старый дворецкий наливает кружку дрожащими руками.

Фарфор звякнул.

Теплый чай согрел ледяные пальцы. Я поднесла кружку к губам.

Запах…

Пар ударил в нос. Бергамот. Лимон. Мёд.

И вдруг память ударила меня под дых.

Этот запах напомнил дерзкую улыбку. Бледное лицо леди Халорн, окаменевшее от унижения. Капризное лицо Эллин, чье счастье рухнуло в одночасье.

И Его.

Того, кто варил этот чай. Кто заставлял меня вытирать пол. Кто целовал мою шею так, что ноги подгибались.

«Мы его убили?» — пронеслось в голове.

«Где он сейчас?».

Мне стало неприятно. Физически тошно. Словно я выпила яд, замаскированный под лекарство.

Да, я хотела спасти мужа… Я шла на это сознательно.

Но я не хотела никого убивать. Улис был монстром. Да. Он вселился в тело моего мужа. Да.