— Госпожа…

— Вы что? Не видите, что он сошёл с ума! — прошептала я, и слова обожгли губы. — Или… или это не он… А вдруг он обидит вас? Вы же сами всё видели! Он чуть меня не убил! И даже не сказал за что! Что он сделает со слугой, который посмеет его упрекнуть?

Норберт молчал. Его взгляд скользнул по кольцу в его ладони — тому самому, брошенному в холле. Бриллиант поймал свет от окна и вспыхнул холодным огнём. Словно насмехался над нами.

— Я служил этому дому тридцать два года, — наконец сказал дворецкий. — Видел, как леди Халорн вышвыривала слуг за то, что те дышали не в такт её настроению. Видел, как юный Альсар приходил домой с разбитым лицом после дуэли за честь девушки, которую даже не знал. Видел многое. Но никогда — никогда — не видел, чтобы он поднял руку на женщину.

Он сжал кольцо в кулаке.

— Я вернусь, госпожа. С доктором.

И ушёл. Тихо. Без скрипа двери. Как настоящий дворецкий. Просто растворился в воздухе, оставив после себя тревогу.

Я поднесла кружку к губам.

О, чай. Мой спаситель. В том мире, где я умирала в больничной палате, чай был последним, что я пила — горький, тёплый, с мёдом, который мама подливала мне в кружку, пряча слёзы за улыбкой. Здесь, в этом мире, чай стал моим якорем. Каждое утро — чашка с жасмином. Каждый вечер — с мятой. В дождь — с корицей. В солнце — с лимоном. Чай был тем, что я принесла в душе из своего мира в этот, чужой. Моё маленькое волшебство, спрятанное в привычке.

Но сейчас чай не спасал.

Зубы застучали об ободок кружки — тихо, как дождь по крыше. Я сделала глоток. Горячий. Горький. Мёд не спасал. Ничто не спасало.

Это не мой муж…

Слова вертелись в голове, как осколки стекла. Каждый поворот мысли ранил меня еще сильнее. Сейчас мне казалось, что глаза меня не обманули. И я действительно видела магию… Магию в руках того, кто ею не пользовался никогда.

Если это магия, то это явно не мой муж. Это… это… кто-то другой!

За дверью послышались шаги. Два голоса. Один принадлежал Норберту, тихий, почтительный. Второй — низкий, размеренный, с лёгким придыханием старой, усталой мудрости.

— Она здесь…

Стук. Не грубый. Вежливый. Как будто за дверью стоял не врач, пришедший к истеричной женщине, а гость, просящий позволения войти в святилище.

Я не ответила, но дверь открылась.

Мужчина в тёмно-синем камзоле с серебряной вышивкой на воротнике вошёл, держа в руках кожаную сумку. Его волосы были белыми, как первый снег на вершинах Драконьих гор, но лицо — гладким, без глубоких морщин.

Только тонкие линии у глаз — следы лет, проведённых за чтением книг и осмотром больных. На пальце — перстень с лазуритом, мерцающий внутренним светом. Маг. Не простой лекарь — маг-целитель. Один из лучших в столице.

— Мадам Дессалина? — спросил он, и голос его был мягче, чем я ожидала. Не снисходительный. Не жалеющий. Просто… спокойный.

Я кивнула, потому что меня трепало и до сих пор я не могла выдавить ни слова.

Он подошёл ближе. Его запах — травы, воск, старая бумага — обволок меня, как одеяло. Он опустился на колени перед креслом (не сел в другое кресло — опустился, чтобы быть на моём уровне) и протянул руку к моему запястью.

— Позвольте осмотреть…

— Нет, — перебила я. Голос сорвался. — Осмотрите моего мужа. Его нужно осмотреть. Он… он не…

Я запнулась. Слова сплелись в горле, как узел из колючей проволоки. Я понимала, что со стороны это звучало, как бред сумасшедшей.

— Я не знаю, как вам это сказать… — прошептала я, глядя в пол. На узор ковра — драконов, вьющихся в танце над волнами. Тот самый узор, который Альсар выбирал для нашей спальни. «Драконы не танцуют, — говорил он тогда, улыбаясь. — Но для тебя — станцуют».

— Он вернулся… и… — я сглотнула и сбивчиво стала рассказывать. — И схватил меня за горло. Без объяснений! Без скандала! Просто схватил! Сказал, что я должна молить о пощаде. Улыбался… такой улыбкой… будто смотрел на труп. А потом… потом его рука дрогнула. И он отпустил меня. На моём запястье вспыхнула метка. Впервые за пять лет. И он произнес… Да еще и таким странным голосом, словно разговаривал не со мной… «Ты ему безразлична». Кому? Мне? Ему самому? Я не поняла, с кем он разговаривал… Потом он швырнул кольцо на пол… И ушёл в гостинную…

Я замолчала. В горле стоял ком — не из слёз. Из льда. Льда, который я сама вырастила за эти пять минут между счастьем и ужасом.

Доктор молчал. Его пальцы легли на моё плечо — не для осмотра. Для опоры.

— Дорогая моя, — произнёс он тихо. — Я вас понимаю.

И в этих словах не было насмешки. Не было снисхождения. Было… усталое сочувствие.

— Война меняет людей, — продолжил он. — Не тело. Душу. Там, на поле боя, человек живёт в постоянном страхе. Каждый шаг — риск. Каждый шорох — угроза. Его тело привыкает к этому. Его разум — тоже. А потом… потом он возвращается домой. В тишину. В уют дома. В объятия жены. И его тело не понимает: война кончилась. Оно всё ещё ждёт удара. Оно всё ещё видит врага в каждом движении.

Он помолчал. Его глаза, голубые, яркие, смотрели на меня без осуждения.

— Вы уже не первый случай, мадам. Видел полковников, которые возвращались с войны и били жён за то, что те дрогнули чайной ложкой и просыпали сахар. Видел майоров, которые прятались под кроватью от звука хлопнувшей двери. Видел сержантов, которые плакали по ночам, обнимая подушку, как дети. Это не безумие. Это… рана. Глубокая. Невидимая. Но настоящая.

— Это не мой муж, — упрямо прошептала я. Словно сознание само цеплялось за эту мысль.

— Да, — кивнул доктор и продолжил мягким голосом. — Это и ваш муж, и не ваш муж. Он там, внутри. Но пока не может выбраться. Ему нужно время. Я уверен — сегодня вечером он уже придёт к вам. Попросит прощения. Объяснится…

— Он столько раз был на войне! — вырвалось у меня. — Для него это как работа! Он уезжал, возвращался, обнимал меня… Никогда такого не было! Никогда!

Доктор вздохнул. Достал из сумки флакон с прозрачной жидкостью.

— Вы никогда не знаете, что ему пришлось пережить… Пока он сам не расскажет…

Он протянул мне лекарство.

— Выпейте. Это поможет успокоиться.

Я отстранилась, словно мне предлагают барбариску вместо зарплаты.

— Я не сумасшедшая!

— Никто так не думает, — мягко возразил доктор. — Но вам нужно собраться с силами. Потому что я собираюсь поговорить с ним. Сейчас. И мне нужна ваша помощь. Чтобы помочь ему, я должен с ним поговорить… Я должен… оценить его состояние на данный момент.

— Моя? — прошептала я, а кружка в руках вздрогнула вместе со мной.

— Вы знаете его лучше всех. Вы заметите то, что упущу я. Поэтому пойдёмте со мной. Не бойтесь — я буду рядом. Я не просто доктор. Я маг. И я разговаривал с теми, кто был куда опаснее вашего мужа. Уверяю вас, я найду слова, чтобы успокоить его…

Доктор встал. Протянул руку.

А я смотрела на эту руку — старую, с выпирающими венами, с перстнем, мерцающим лазуритом — и думала:

«Он не верит мне. Он думает, что я — истеричка. Что я не могу принять, что мой муж изменился на войне…»

Но что, если он прав?

Что, если это действительно Альсар? Просто сломанный. Израненный. Потерявший себя среди теней Арузы?

Я подняла глаза на доктора. На его спокойное лицо. На его уверенные движения.

И впервые я почувствовала не страх за его жизнь.

А гнев.

Гнев на войну, которая сломала моего мужа.

Гнев на мать, которая, возможно, нашептала ему какую-то гнусную ложь. Я уверена, что он первым делом навестил ее. Он всегда так делал.

Гнев на себя — за то, что я сижу здесь, дрожа над остывшим чаем, вместо того чтобы встать и узнать правду. Или собрать вещи и уйти. Подать на развод!

Я поставила кружку на стол. Чай расплескался по блюдцу — жёлтое пятно на белом фарфоре.

— Честно? Я сейчас хочу развестись, — произнесла я дрогнувшим голосом. Словно что-то внутри сломалось.