И только сейчас я увидела.

Кожа на запястье была чистой.

Золотой узор, который пульсировал, спасал, горел огнем истинности… Он исчез.

Не побледнел. Не угас.

Исчез. Будто его никогда и не было.

Словно сама магия признала: связи нет. Любви нет. Есть только долг, который я исполнила, и человек, который предал меня.

Я провела пальцем по гладкой коже. Холодной. Мертвой.

— Десси? — голос Альсара долетел словно издалека.

— Десси? Ты как? — прошептал Альсар. В его голосе была тревога. Но не та, что рождается из любви. Та, что бывает, когда видишь сломанную вещь.

Как я могу быть?

Горло сжал спазм. Я закашлялась, но вместо воздуха наружу вырвались рыдания — сухие, лающие, болезненные. Я спасала его. Я готова была лечь в эту магическую печать вместо него. Я испачкала руки в чужой крови… А у него в голове — Эллин. Он выжил, вернулся и сразу вспомнил, что хочет развестись. Что наши пять лет — это ошибка. Что трогательные письма с фронта были просто ложью, удобной отсрочкой для предательства.

— Я хочу, чтобы мы расстались друзьями, — продолжал Альсар, и каждое слово било под дых. — Я не поскуплюсь. Ты можешь забрать второе поместье… Я выделю тебе содержание. Достойное.

Он говорил о деньгах. О поместьях. Словно мою жизнь, мой страх, мои ночи без сна можно компенсировать золотом.

Обида вспыхнула ослепительным белым пламенем. Первое, что он сделал, вернувшись, — не обнял. Не спросил, что случилось. Он бросился писать письма матушке. Извиняться за то, что посмел защитить меня! За то, что послал её куда подальше!

Постойте…

Мысль пронзила, как ледяная игла.

Чудовище защитило меня. Чудовище выгнало её. А настоящий герой… Настоящий герой хочет отдать меня ей на растерзание.

— Может, принести тебе воды? — голос Альсара стал мягче, но в этой мягкости было снисхождение. Как к неразумному ребенку.

Я подняла на него глаза. Внутри всё кипело, требуя выхода. Тело дрожало — не от страха. От ярости, которая искала выхода, накапливаясь в каждой клеточке моего тела.

— В задницу себе засунь эту воду! — выкрикнула я.

Голос сорвался. Где-то в глубине сознания умерла женщина, которая училась быть приличной, терпеть, молчать. Сейчас кричала та, что прошла через ад. Та, которая видела смерть!

— Я спасла тебя! — каждое слово я выплевывала, как яд. — Я вытащила тебя из плена! А ты решил развестись? Чтобы жениться на этой… на Эллин, которая палец о палец не ударила ради тебя? Которая прикидывала, куда поставить шкаф? В точности как твоя маменька! Чтобы снова ползать на коленях перед своей истеричкой-матушкой?

Боже, я сказала это. Вслух. Без страха быть «недостаточно хорошей женой».

— Это же моя мать! — глаза Альсара сверкнули холодным стальным блеском. — Она меня родила! Ты должна иметь уважение к ней!

— А я вытащила тебя из плена, спасла от смерти! — закричала я, и рука сама потянулась к каминной полке. Пальцы нашли холодный фарфор фигурки. — Ты должен иметь хотя бы уважение ко мне!

Я швырнула фигурку фарфоровой девушки прямо ему под ноги. Она разбилась о пол с громким, удовлетворяющим треском. Осколки брызнули в стороны.

— Но это не дает тебе права говорить о моей матери в таком тоне! — резко отрезал Альсар. Он даже не взглянул на осколки. Только на меня. — Ничто не дает тебе права так неуважительно относиться к ней!

— А что дает ей право называть меня шлюхой⁈ — я сделала шаг к нему. Ноги дрожали, но я шла. — Что? Что дает ей право лезть в мою жизнь? Оскорблять меня? Критиковать? Делать перестановку в доме?

— Она хочет, как лучше. Ты должна прислушиваться к ее советам, — произнес он устало. Будто объяснял очевидное глупому ребенку.

Внутри что-то оборвалось. Последняя нить, державшая меня.

— Слышишь, маменькин сынок! — я рассмеялась, но смех вышел страшным, хриплым. — Генерал, который прячется за юбкой! Сыночка-корзиночка! Твоя мать даже не заподозрила, что это был не ты! Ей плевать на тебя! Плевать! Ей важно звенеть твоими медальками! Хвастаться! Контролировать!

Правда, которую я жевала пять лет, которую запихивала глубоко в живот, чтобы не тошнило, вырвалась наружу. Я не могла её сдержать. Я и не хотела.

— Не смей! — процедил Альсар. Лицо его побледнело. — Еще одно слово про матушку, и ты уйдешь отсюда с тем, что на тебе! Я не хочу ругаться! Поэтому сядь в кресло и успокойся!

Его голос был страшен. Но я видела нечто пострашнее!

— Твоя матушка, — задыхалась я, глядя ему в глаза. Я видела в них отражение себя — растрёпанной, безумной, живой. — Даже не поняла, что сына подменили! Вон как она тебя любит! И если бы… он… тот Гесперис… улыбался ей так, как ты… она бы никогда не заподозрила подмены!

Мне не хватало слов. Не хватало воздуха.

— Я написала ей! — кричала я, сметая рукой остальные статуэтки. Фарфор летел на пол, превращаясь в пыль. — Сразу же! Письмо с мольбой о помощи! Я всё ей написала! И где она? Где маменька? Почему она не прилетела тебя спасать? Где твоя любимая матушка? Где спасительница наша?

— У тебя истерика, — вздохнул Альсар, словно нашел всему объяснение. Я, дескать, не со зла. Это все гормоны. Нервы. Это не я. Это все они, проклятые. И, так и быть, он послушает правду дальше.

— Ах, называть правду истерикой — это так удобно! — я давилась слезами, они текли по щекам, горячие, как лава. — Но это правда! Ты никому не был нужен! Только мне!

Я сделала шаг к нему. Вплотную. Так, что чувствовала тепло его тела. Тела, которое я отстояла у смерти.

— И ради тебя… — голос дрогнул, сорвался на шепот, но в этом шепоте было больше крика, чем в моем предыдущем вопле. — Я убила того единственного, чье прикосновение было искрой. Того, кого хочется, даже когда он просто рядом! Я убила единственного мужчину, чей поцелуй был… взрывом!

Альсар замер. Впервые за весь разговор он посмотрел на меня. Не с раздражением. С непониманием.

— Я убила его, — прошептала я, и в комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как осколки фарфора хрустят под ногами на полу. — Убила, чтобы спасти тебя. Для чего? Чтобы услышать: «Мы разводимся? Прости, у меня есть Эллин»?

Я рассмеялась. Тихо. Безумно.

— Поздравляю, генерал. Ты жив. А я… я, кажется, умерла, когда поняла, ради кого я это сделала. Умерла, когда осознала, что больше никогда не услышу: «Попробуй новый чай, игрушечка!». Ты никогда не делал чай для меня. Ты не нес его через весь холл… Ты ни разу не защитил меня от матери!

И тут я услышала шаги в холле.

— Альсар! — послышался голос Эллин, а она бросилась через всю столовую на шею к генералу. — Милый. Я знала, что ты не в себе… Что жена попыталась тебя приворожить…. Но я так рада, что ты снова прежний…

Она поцеловала его, а он обнял ее так крепко, словно они сто лет не виделись.

Значит, он написал письмо не маменьке? А ей? Эллин? Позвал ее сюда?

— Я скучала, — прошептала Эллин, теребя его пуговицы. — Я так скучала…

И тут ее взгляд переместился на меня.

— Она уже подписала документы на развод? — спросила Эллин, пока я, стиснув зубы, смотрела на их счастье.

— Еще нет. Пока что она просто истерит… — небрежно заметил Альсар, с наслаждением вдыхая запах Эллин. — Но мы подождем, когда она успокоится и все подпишет…

Меня затрясло от злости. Мелкой, противной дрожью, которая начиналась в коленях и поднималась к горлу.

Как же мерзко это звучало: «истерика». Словно это слово — грязная тряпка, которой затыкают рот. «Не воспринимайте серьезно! У неё просто нервы! Она — женщина!».

Это не просто истерика! Это… это правда, которая режет изнутри!

— Норберт! — голос Альсара прозвучал буднично, словно он заказывал обед. — Принеси документы на развод. Бланк.

Норберт кивнул. Я видела, как дрогнули его плечи. В его глазах стояли слезы. Дворецкий вышел, щелкнув замком, оставив меня смотреть на их чужое счастье и умирать от боли.