— Значит, ты ещё и соревновательная, жена моя.

— Ты и представить не можешь. А теперь бери тарелку — будем смотреть Jeopardy.

У нас сложился распорядок: спорт, ужин, посиделки. Мы были отличными соседями. Сплетни в городе улеглись, и, хотя чувство вины за ложь никуда не делось, с Виллой было удивительно легко. Нам было хорошо вдвоём, у нас даже появилось общее. Несмотря на моё первое впечатление, она оказалась одним из самых принимающих и поддерживающих людей. С ней я мог быть собой. Любой мелочи, от покупки её любимого шампуня до выноса мусора по понедельникам, она радовалась искренне. Казалось бы, ерунда, но для меня это значило многое. Я чувствовал, что нужен.

Во время рекламной паузы после чертовски сложной категории «Попурри» мы вдвоём пошли на кухню загружать посуду.

— Как девчонки?

— Жесть, — признался я, поливая тарелку водой. — Они дикие. Настоящие бойцы.

Она протянула руку.

— Тяжело снова выйти на лёд?

Я покачал головой и передал ей тарелку.

— Нет. На льду я будто дома. Прошлый год — вот что было ненормально. Когда я потерял хоккей, это было как потеря конечности. Я знал, что его больше нет, но фантомная боль осталась. Мне снился хоккей. Тело всё ещё помнило каждое движение, руки тянулись к клюшке.

— Вот это да, — выдохнула она. — Очень сильные слова.

Из всех возможных талантов в штате Мэн хоккей — один из лучших. Здесь его обожают. И хоккеистов обожают.

Когда я начал показывать результат, всё шло как по маслу. Учителя поздравляли меня с шайбами, и я никогда не платил за черничный пирог в кафе.

А потом всё рухнуло.

Зазвучала заставка Jeopardy — пора возвращаться на диван.

— Этот элемент имеет самый высокий атомный номер среди встречающихся в природе.

— Уран, — спокойно сказала Вилла, переведя взгляд на меня. — Я рада, что тебе это нравится.

— Знаю, звучит глупо, — признался я. — Я люблю хоккей. Но мне не хватало сосредоточенности, не хватало вектора. Я позволил любви к игре и безразличию ко всему остальному превратить себя в того, кого сам не узнавал. И в итоге всё разрушил. Убил все шансы на нормальное будущее.

Она толкнула меня локтем.

— Прекрати.

Мы сидели молча, пока ведущий зачитывал финальный вопрос.

— Орган, расположенный в горле человека и часто называемый «голосовой коробкой», играет ключевую роль в воспроизведении речи.

— Гортань, — выкрикнула Вилла, даже не дождавшись, пока игроки начнут писать ответы. — А теперь вернёмся к бреду, который ты нес. Радикальная честность, да? — спросила она, но не стала ждать подтверждения. — Ты не разрушил своё будущее. Мне кажется, ты просто драматизируешь.

Я провёл рукой по волосам и тяжело выдохнул. Вилла не церемонилась, даже вне рамок нашего пакта о честности. И это, по правде говоря, было чертовски здорово. Хотя между ней и моими девчонками из команды передышек мне не давали вообще.

Я опустил взгляд, пытаясь найти слова, чтобы объяснить, почему всё это так болит:

— Для большинства парней хоккей — это работа. Они сосредоточены, нацелены на результат. Каждый день выкладываются по максимуму.

Она кивнула.

— Хоккей для меня был больше, чем просто спорт. Он был мне другом. Единственным источником уверенности в себе. Единственной стабильностью в хаотичном детстве.

— И это плохо?

— Как и всё, что я когда-либо любил, я оттолкнул его. Наказал себя за то, что слишком сильно любил, и всё просрал.

— Тут целый клубок, — заметила она. — Во-первых, позволь заявить официально: травма — это не твой косяк. Это медицинский случай и, скорее всего, был вне твоего контроля. А во-вторых, как твоя подруга, напомню: тебе есть что дать этому миру. И если ты хочешь, чтобы хоккей остался частью твоей жизни — это возможно. Это твой выбор.

Она, конечно же, была права. Как всегда. Дело было не в травме. Я машинально потёр бедро. Проблема была в том, что я не заботился о своём теле. Не вкладывался в нормальные тренировки, реабилитацию, питание — всё то, что необходимо, чтобы выдерживать нагрузку на моём уровне.

— Я не был достаточно силён. Ментально, — признался я.

К чему я не был готов, когда меня задрафтовали в молодёжку? К скуке. Автобусы, самолёты, бесконечные тренировки, качалка. А потом — пустота. Ожидание. Видеоигры в захудалом отеле. Вся моя жизнь вращалась вокруг хоккея, каждый мой день был выстроен под игру.

— В школе и первые три года колледжа хоккей был моей жизнью. Но тогда это был мой выбор. Я всё равно ходил на пары, делал домашку, стирал бельё — обычная жизнь. Но хоккей был светлым пятном. Мотивацией. Ради него я вставал в пять утра на тренировки. А во Флориде… там я чуть с ума не сошёл от скуки. В молодёжке всё по-другому. То вверх, то вниз. Тебя постоянно переводят с места на место. Нет смысла к чему-то или к кому-то привязываться — всё временно. И со временем это выматывает. День за днём. Месяц за месяцем.

Долгая зима. Переезды, тренировки, веса, растяжка, протеин, видеоразбор. Повторить.

Я просто перестал что-либо чувствовать.

— Проблема в моей голове. Да, формально я ушёл из спорта из-за разрыва суставной губы, и да, боль была адская, и я до сих пор не до конца восстановился. Но мой разум покинул игру гораздо раньше, чем тело.

Мне не хватало стимула. Чего-то нового. Я начал скатываться — вечеринки, алкоголь… Раньше такого за мной не водилось. Отец был строг, а я — его идеальный хоккеист-сын, который никогда не хотел его разочаровать.

Я впервые начал пить в двадцать четыре. И мне это понравилось.

Это скрашивало дни и ночи. Поднимало настроение. Делало всё веселее, проще, легче.

Отключало мозг.

Успокаивало зуд под кожей и дрожь в пальцах.

А иногда даже заставляло замолчать тот голос в голове, который шептал, что я недостаточно хорош. Что этой жизни для меня мало.

Я продолжал пить. Гулял до утра, забивал на тренировки, питание, отношения.

Так что неудивительно, что моя жизнь развалилась к чёрту.

Я не стал рассказывать ей об этом. Мне было стыдно, я до сих пор не до конца разобрался с этим. С тех пор как мы с Виллой поженились в Вегасе, я не выпил ни капли. И, что важнее, не хотел. Даже не думал об этом. Я был занят — тренировал команду, учился готовить, снова начал тренироваться. Я стал лучше спать, и в целом дни выровнялись.

— Тебе не обязательно отказываться от хоккея, — повторила она. — Это твоя жизнь. Ты сам решаешь, как она будет выглядеть.

— Возможно, ты права, — признал я.

С тех пор как получил травму, я был уверен, что с хоккеем покончено. Но Вилла права — тренерство — это другое, но это тоже круто. Да, не НХЛ. Но надеть коньки — всё равно что вдохнуть жизнь.

— Ну разумеется, я права, — вскинула она подбородок. — Ты можешь тренировать, искать таланты, вести детские лагеря. Или просто сидеть на диване и болеть за любимую команду. Решать тебе.

Легко ей говорить. Она была вундеркиндом, круглой отличницей. У неё за плечами годы достижений и успехов.

— У меня нет профессиональных навыков, — выдохнул я. Впервые сказал это вслух. Но между нами с Виллой уже возникла связь, прочная, полная доверия. Я был ближе к ней, чем когда-либо к кому-либо. Даже к своим братьям. — У меня нет диплома. Мне тридцать, и я полностью списанный, без будущего.

Jeopardy давно закончился — мы не услышали даже финального вопроса. На экране шла другая викторина, которую я не узнал.

— Ты такой упрямый, — сказала Вилла строго. — Ты буквально местный герой. Ты возродил RiverFest. Знаешь, то самое событие, которое дало экономике новый толчок? Люди снова поверили в будущее. Говорят, для гостиницы нашёлся покупатель, а в старом цветочном магазине откроется модная пиццерия.

— Ничего особенного.

Она нахмурилась.

— Сейчас ты меня злишь, Эберт. У тебя куча потенциала. У тебя предпринимательский склад ума, ты умеешь решать проблемы. И ты прирождённый лидер.

— Это из-за роста. За высоким всегда легче следовать.