– И голодной.
– И голодной.
– Может, тебе надо поесть?
Сигма задумалась. Острого голода она не ощущала. Скорее, что-то похожее на желание съесть чего-нибудь вкусненького.
– Слушай, Мурасаки, а сколько мы вообще можем обходиться без еды?
– Ну-у-у, если честно, я не знаю. Я не пробовал. Не проверял. Думаю, если мы окажемся в какой-то критической ситуации, то заметно дольше, чем обычные люди. Найдем какие-то резервы.
– Ага, – согласилась Сигма, – можно отключить рост волос, например. И ногтей.
– О, – сказал Мурасаки, – дельная мысль. Только сначала надо прикинуть, сколько ресурсов уйдет на смену физиологии и сколько высвободится. Чтобы не уйти в минус.
– Да ничего в минус не уйдет, там делов-то – пассивировать центры роста через какой-нибудь ингибитор или даже каталазу, – сказала Сигма и осеклась. Она это знала! Она по-настоящему это знала! Не выучила, как меры по выявлению очага инфекции на курсе, а знала и умела пользоваться этими знаниями, как умела выбирать выдержку и ширину диафрагмы в солнечный день. Почти на автомате. – Ничего себе, – прошептала Сигма. – Сколько я всего знаю.
– Да, я тоже всегда удивлялся, – рассмеялся Мурасаки. – В том, что касается физиологии и биохимии ты еще после первого курса меня уделывала. А ведь у меня была фора в три года!
– Это надо осмыслить, – серьезно сказала Сигма. – Пойдем есть.
Но за едой Сигма неожиданно для себя заговорила совсем о другом.
– Что мы должны делать? – спросила она, раскладывая по тарелкам рагу из баранины и бобов. – Чтобы спасти мир? У тебя есть какой-то план?
Мурасаки серьезно кивнул.
– Конечно.
– И ты мне его расскажешь?
Он снова кивнул, аккуратно расставляя на столе тарелку с ржаным хлебом, масленку, блюдце с острыми маринованными перцами, бутылочки с соусами, как будто от сервировки стола зависела судьба всего мира.
– Только давай не за едой, – сказал Мурасаки, когда Сигма поставила тарелки с горячим рагу на стол и сама села за стол.
– Конечно.
– И вообще, если честно… – он помедлил, явно выбирая слова, – я бы подождал еще день прежде, чем обсуждать план и все, что нам надо сделать.
– Почему?
– Чтобы ты окончательно освоилась со своими воспоминаниями. Извлекла их на поверхность. Стряхнула пыль.
– И как это сделать? – спросила Сигма. – Я должна сидеть и вспоминать свою жизнь?
– Нет, из этого ничего хорошего не получится, – Мурасаки добавил немного странного фиолетового соуса на мясо и осторожно попробовал. – О, а это мне нравится. Вкусно.
Сигма улыбнулась. Глядя на Мурасаки, нельзя было не улыбаться.
– Спорим, ты взял ткемали, потому что он фиолетовый?
– Конечно! Был бы черный соус, взял бы и черный.
– Черный тоже есть, но он сюда не подойдет, – призналась Сигма, но все же достала с полки соевый соус.
Мурасаки открыл, осторожно капнул на вилку и слизнул. Зажмурился.
– Тоже вкусно. У тебя тут гастрономический рай! – он налил немного соевого соуса на овощи и старательно перемешал.
Сигма грустно улыбнулась.
– У меня тут попытка не впасть в депрессию от депривации сенсорных впечатлений. Поэтому я разноображу еду как только могу, – она снова резко замолчала. Когда она покупала незнакомые соусы и специи, искала в интернете новые рецепты, она интуитивно знала, что делает это ради ментального здоровья. Но никогда не формулировала эту мысль так. Может быть, потому что не помнила нужных слов?
– Вот, – тихо сказал Мурасаки, – поэтому я предлагаю все-таки подождать еще день. Старших надо слушаться.
Сигма вскинула голову и чуть не запустила в Мурасаки вилкой.
– Ты невыносимый. Ты знаешь?
– Да, – весело сказал Мурасаки. – Но и ты не сахар. Ешь давай. А потом пойдем займемся делами.
– Это какими?
– Осмотримся, что к чему. Оценим обстановку. Проведем разведку.
– Я поняла, – сказала Сигма и, наконец, принялась за еду.
Они болтали о всякой ерунде и Сигма вдруг подумала, как она соскучилась по нормальным разговорам. Не сама с собой и голосом в голове. Не с Тати по телефону о том, как все ужасно, и как надо просто ждать и жить. А по нормальному общению, в котором есть место и шуткам, и подколкам, и серьезным мыслям и внезапным вопросам. Она вообще хоть с кем-то здесь так общалась? Кажется, нет. Сигма вздохнула и обнаружила, что тарелка опустела, и Мурасаки аккуратно пытается вытащить из ее руки вилку.
– Выходи из транса, – пробормотал он, – пойдем мыть посуду.
– Сам мой, – проворчала Сигма, но вилку отдала и добавила. – Спасибо.
– Ерунда, – махнул рукой Мурасаки.
– Надо говорить «пожалуйста», – назидательно произнесла Сигма. – Не надо обесценивать свой труд.
Мурасаки фыркнул.
– Какие знакомые интонации. Но совершенно неубедительные, скажу тебе честно.
– Да? Тебя они не убедили?
– Ни разу. Как и сама Эвелина.
– А ты тоже с ней знаком?
– Да, видел пару раз, – признался Мурасаки. – Она… очень неуравновешенная особа. Не понимаю, как ее вообще допустили к детям. Ладно, не к детям. К студентам. Она же… совершенно не умеет управлять людьми.
– Наши ее боялись, – признала Сигма.
– Но не ты.
– Но не я. Ты же понимаешь, что после Кошмариции она не производит впечатления. Куратор должен понимать, что происходит со студентами. А она постоянно бегала и спрашивала: «что ты натворила?», «как ты это сделала?», «почему ты пошла туда, а не сюда?». Истеричка, – Сигма махнула рукой. – Пыталась изображать, что она такая, как мы.
– А может, – предположил Мурасаки, – она и есть такая, как мы? Может, она недавно стала куратором? И у нее нет опыта.
Сигма задумалась.
– Не знаю. Я ничего не знаю про историю Академии. Может, так и есть. Но, знаешь, она же профнепригодна!
– Знаю. Ладно, – махнул рукой Мурасаки, – хватит о ней. Нам что, говорить больше не о чем?
Сигма быстро взглянула на него. Нет, кажется никаких намеков он не делает. Она снова посмотрела на него и поняла, что знает, как он выглядит без майки и без брюк, какой формы у него мышцы на бедрах и что все его ребра можно пересчитать, не проводя по ним рукой, только взглядом. И все остальное она тоже помнила, но эти знания сейчас существовали будто отдельно от нее. Может быть, ей надо было время, чтобы освоиться и с ними тоже. А может быть, с грустью подумала Сигма, отношения между ними будут теперь совсем другими. Ведь она изменилась. И… Она не знала что «и». Она больше не любит его? Сигма не хотела думать над ответом на этот вопрос.
– Так куда мы пойдем на разведку? – весело спросила Сигма, когда Мурасаки домыл последнюю вилку. Она испугалась, что он ответит «в постель», во всяком случае раньше он вполне мог бы сказать именно так. Но сейчас он явно был в другом настроении.
– Нам нужно место, где ночью видны звезды на небе. И старые деревья. И хорошо бы текущая вода, но не искусственные каналы. И… – Мурасаки задумался. – Ладно, пока хватит.
– Это должно быть одним местом? – уточнила Сигма.
– Нет. Не должно. То есть даже наоборот. Это должны быть три разных места.
– Пойдем, – сказала Сигма. – Погуглим и посмотрим на карту окрестностей. Здесь у нас проблема со звездами, как и во всех городах. Иллюминация, промышленность. И с деревьями, кстати, тоже. Город двести лет назад сожгли. Деревья сгорели тоже.
– Но хотя бы реки у вас есть? – с надеждой спросил Мурасаки.
Сигма улыбнулась.
– Да и деревья найдем. Кажется, я делала фотосессию у какого-то старинного дуба. С цепью.
– Хм, – сказал Мурасаки, – если ему двести лет, то это маловато, но за неимением лучшего сойдет и он.
– Подожди, – сказала Сигма, – я же не специалист по деревьям, может быть, найдется и другое дерево.
К счастью, деревья постарше действительно нашлись – и четырехсотлетний дуб и трехсотлетняя лиственница. К несчастью, они были расположены в парках, куда вход сейчас был закрыт. Не прямо сейчас. А вообще – до окончания пандемии. Для окончания которой им зачем-то надо было посмотреть на это старое дерево.
