Первая строчка, жирная, выведенная рукой моей матери, глянула на меня, как приговор:
«Я ненавижу своего мужа.»
Глава 25. Ева
Пальцы дрожали, когда я перевернула страницу.
Чернила кое-где были размазаны, как будто её рука дрожала, или слёзы падали на бумагу.
« Меня выдали за него так же, как продают дом или землю. Без моего согласия. Без моего слова.
Родители сказали, что это лучший союз для семьи. Они улыбались, когда он пожал мне руку. А я в тот момент уже знала — этот брак станет моей тюрьмой. »
Я сглотнула и перевернула следующую страницу.
« Он холоден. Как лед, который никогда не тает. Смотрит сквозь меня, как будто я предмет интерьера, который ему не нравится, но который нельзя выбросить.
Он груб. Не словами — тоном, жестами, своим равнодушием. Иногда молчание режет сильнее крика.
Мне казалось, что я смогу заслужить его внимание, что-то в нём разбудить. Но чем дольше мы вместе, тем больше я понимаю — там, внутри, ничего нет. »
Я ощущала, как внутри растёт тяжёлый ком — злость, страх, и что-то ещё, похожее на горечь.
« Этот брак — как медленный яд. Он не убивает сразу. Он просто каждый день отнимает у тебя чуть-чуть. Силы. Веру. Себя. »
Я отложила дневник на секунду, прижала ладонь к губам.
Мне стало холодно. Даже здесь, в своей комнате, за закрытой дверью.
Я снова опустила глаза на страницу. Почерк в этой части был неровным, будто она писала быстро, боясь, что кто-то войдёт.
« Он заставляет меня спать с ним. Говорит, что я должна подарить ему ребёнка, наследника.
Я не хочу. Мне ребёнок не нужен. Тем более — от него.
Каждый раз, когда он прикасается ко мне, у меня внутри всё сжимается в узел. Мне кажется, я схожу с ума. »
Я почувствовала, как ногти впились в кожу ладоней.
Слова перед глазами превращались в образы — и мне хотелось вырвать эти страницы, сжечь их, чтобы они никогда не существовали.
« Я боюсь засыпать рядом с ним. Я боюсь просыпаться рядом с ним. В этой спальне нет тепла, нет даже тени нежности. Только обязанность. И ледяная стена. »
Мне стало трудно дышать. Я знала, что мама была несчастлива… но не до такой степени.
Каждое предложение резало, как нож.
Страница за страницей, пока глаза не наткнулись на новые строки. Почерк стал ещё резче, будто каждая буква — это царапина на бумаге.
« Я беременна .»
Я замерла, чувствуя, как сердце ударилось где-то в горле.
« И теперь я боюсь не только за себя, но и за ребёнка.
Я не хочу, чтобы она появилась в этом холодном, черством доме.
Здесь нет места для смеха. Здесь нет места для тепла. Здесь только правила, сделки и люди, которые улыбаются, пока точат ножи за твоей спиной. »
Чернила в нескольких местах расплылись — то ли от слёз, то ли от капель воды, попавших на страницу.
« Я мечтаю сбежать. Но он следит за каждым моим шагом. Я даже не знаю, кому могу доверять. Возможно, никому. »
Я оторвалась от текста, чувствуя, как горло перехватывает так, что невозможно вдохнуть.
Эти строки словно шагнули ко мне через годы — и ударили прямо в грудь.
Следующая страница начиналась иначе. Почерк стал мягче, линии плавнее, как будто рука писала под влиянием совсем других чувств.
« Сегодня, наверное, самый счастливый день в моей жизни.
Я родила прекрасную дочь. Такую красивую, милую…
Хоть я и не хотела ребёнка, теперь я думаю — как я могла жить без неё? »
Я чувствовала, как строчки обнимают меня сквозь время. Мама словно говорила это сейчас, шёпотом, прямо в ухо.
Но теплу не дали продлиться. Дальше почерк вновь стал резким, почти злым.
« Виктор расстроен мной.
Сказал: ‘Ты даже нормально наследника родить не можешь.’
Он даже не посмотрел на неё. Для него это не ребёнок. Это ошибка. »
Я моргнула, но буквы всё ещё плыло перед глазами.
От этих слов на страницах веяло той же ледяной пустотой, что и от его взгляда сейчас.
« Он контролирует всё. Даже то, как я должна держать ребёнка.
Говорит, что я слишком много беру её на руки, что избалую.
Что слуги должны заниматься её кормлением, а я должна ‘прийти в себя’.
Я не могу отдать её им.
Каждую ночь, когда все спят, я беру её к себе в постель, прижимаю и слушаю, как она дышит.
Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы… исчезнуть .»
Строки шли всё неровнее, чернила местами были размазаны — будто капли упали прямо на бумагу.
Я не знала, это были слёзы или что-то другое.
« Я боюсь, что однажды он заберёт её у меня.
Что однажды я проснусь — а её нет. »
Я сжала дневник так, что побелели костяшки пальцев.
Внутри всё сжалось до острого, болезненного комка.
Я отодвинула дневник на край тумбочки, словно он был слишком горячим, чтобы держать рядом.
Мамины страхи теперь были и моими. Разница только в том, что она это уже пережила, а я — в самом начале.
Чем дольше я смотрела в потолок, тем сильнее понимала, что мы с ней жили в одном и том же доме, только в разное время.
Те же стены. Те же правила. Те же люди, которые улыбаются, когда ломают тебя.
Я не хотела знать, чем закончилась её история. Не сегодня.
Вместо этого натянула одеяло повыше, закрыла глаза и постаралась заставить себя думать о чём угодно, кроме холодного взгляда отца и улыбки Савелия.
Но в темноте меня всё равно догнали строки мамы: «Я боюсь за себя… а теперь и за неё».
Только теперь я боялась за себя сама.
Глава 26.Ева
Я сидела у окна, держа дневник так, будто он мог выскользнуть в любой момент.
Страницы кончились там, где мама писала о моём рождении. Последние слова были почти нежными — и от этого стало только больнее.
А дальше — пустота. Чистые листы.
Я перевернула ещё одну страницу… и сердце пропустило удар.
Чернила снова были здесь. Почерк всё тот же, только более резкий, неровный.
Разница — пятнадцать лет.
« Я сошла с ума .»
Эта фраза стояла первой строкой, отдельно.
« Иногда мне мерещатся люди в коридорах. Они стоят и смотрят, пока я иду мимо. Я не знаю, живые они или нет. Может, это тени прошлого. Может… моё будущее. »
Я сглотнула, чувствуя, как кожа на руках покрывается мурашками.
« Виктор говорит, что мне кажется. Но я знаю, что нет. Иногда я слышу шаги за дверью. Иногда — шёпот, и он исчезает, когда я открываю. »
Дальше почерк становился ещё неровнее, будто она писала в спешке:
« Виктор записал меня к психотерапевту. Думаю, мне это нужно. Или он хочет, чтобы я поверила, что это только в моей голове. Если я поверю, значит, всё, что я видела, можно будет вычеркнуть. »
« Первый приём у психотерапевта я запомнила до мелочей. Его звали Фёдор Астахов.
Я тогда ещё подумала, что имя слишком мягкое для человека, которому доверяют чужие сломанные жизни.
Он сидел в своём кабинете, за огромным столом из тёмного дерева, а в окне за его спиной мерцал дождь.
На полках — книги, расставленные не по алфавиту, а по каким-то только ему известным правилам.
Всё это казалось мне выверенным и… подозрительным.
Он поднял глаза на меня, и я сразу решила, что он мне не нравится.
Слишком спокойный взгляд. Слишком ровный голос. Казалось, он видит всё, что я пытаюсь спрятать, и даже не собирается делать вид, что нет.
— Виктор говорит, вы не спите по ночам, — сказал он тогда, а я почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Виктор говорит много чего, — ответила я и отвернулась к окну.
Я думала, что эти встречи будут пыткой. Что он, как и все, будет задавать вопросы по шаблону и записывать ответы, даже не слушая.
