На закате мы еще немного плаваем. После чего я переодеваюсь в сухое белье и надеваю спортивный костюм.

Вова тоже переодевается в свой костюм цвета хаки и разводит огонь, а после, вооружившись налобными фонариками, мы ходим по колено в воде и собираем раков. Прибрежные камыши ими просто кишат.

— Видишь, это самка, — Вова показывает мне крупную особь, снизу брюшка которой видны икринки. — Таких отпускай.

Насобирав столько, чтобы съесть за раз, мы варим их в котелке с укропом и солью.

Тусовка у тех, что справа, тем временем только набирает обороты.

Те, что слева, по палаткам разошлись.

У Вовы подкипает. Нашу музыку он выключил в положенное время.

— Вов, да они там все пьяные, — я пробую его отговорить.

— Всё путём, Свет.

Я не знаю, чего ожидать от его похода к толпе пьяной молодежи. Но все заканчивается благополучно. Громкость музыки те ощутимо сбавляют. Мы сидим у костра еще около часа, после чего Вова зовет меня спать.

Я просыпаюсь от Вовиного храпа и встаю пописать. И когда выхожу из палатки в районе трех часов ночи, то попадаю в какую-то нереальную обсерваторию.

Ошеломленная красотой ночного неба, я долго стою, любуясь тем, как сияют звезды.

— Вов, — зову его, заглянув в темную палатку, — спишь?

— Что такое?

— Идем. Тут такое, — хочу, чтобы он разделил со мной этот волшебный момент.

— Что?

— Звезды, Вов. Я такие никогда не видела.

— Спать пошли…

Он моментально вырубается, начиная дышать спокойно и ровно.

***

Вова сверху. От него пахнет зубной пастой, а утренняя щетина царапает мне кожу.

Бедра двигаются ритмично и мощно. Надувной матрас под нами скрипит.

В семь, мать его, утра.

Вова встал еще раньше. И даже умылся.

Потом он залез обратно в палатку и начал приставать. Но я недолго возражала и ломалась.

Ведь Вова разбудил меня лизингом.

Лизинг – это “куни” на Вовином брутальном языке. И он хорош в том, как бы это не называл.

— Ты скоро? — хрипло осведомляется он между двумя глухими стонами, жестко трахая меня и сотрясая палатку.

— Почти… Подожди меня…

Я закидываю ноги Вове на поясницу, чтобы усилить контакт наших тел и приподнимаюсь, повиснув одной рукой на могучей мужской шее. Другой опираюсь на “Бествей”, который шевелится под нами будто желе, хотя ночью матрас ощущался более упругим.

— Давай… — подстегивает Вова, когда я начинаю дрожать и сжиматься вокруг его члена.

Удовольствие расстреливает мне затылок короткими яркими вспышками, стекает по спине и окатывает бедра волной сильнейшего наслаждения. Я с трудом сдерживаю рвущиеся из горла звуки, зато Вова стонет в голос.

— Ш-ш… — шиплю, накрывая ладонью его гладкий затылок.

Будто дитя неразумное успокаиваю, прося не шуметь.

Вова рычит, уткнувшись лицом в мою шею, после чего падает, но сразу же подставляет локоть и приподнимается. С оттяжкой целует меня, стискивает поочередно обе груди и только потом скатывается.

Матрас под ним ощутимо проваливается, и меня тянет в эту яму прямо Вове под бок.

Сочтя это приливом нежности, Вова обнимает меня и целует в макушку.

Мы лежим так, прилипнув друг к другу, еще несколько минут, восстанавливая дыхание, слушая плеск волн и птичьи голоса. Судя по возне слева, соседи уже тоже проснулись.

Надеюсь, не из-за нашего скрипа.

— Вов, матрас пропускает, — замечаю я, все больше проваливаясь в трясину "Бествея".

— Ага. Камни, по ходу, не все убрал. Сдохло наше спалище, — прыскает Вова. — С тобой так никаких матрасов не напасешься.

Отвесив мне комплимент в своем непревзойденном мужланском стиле, он похлопывает меня по бедру и приподнимается, чтобы стянуть презерватив и взять бутылку с водой.

— Со мной? — возражаю. — Это тебе с утра пораньше приспичило.

Прихлебывая из бутылки и жадно глотая, Вова скользит взглядом по моему телу.

— Кровь кипит от тебя… Еще партаки эти, — опять за грудь хватает.

— И что с ними не так?

— В том-то и дело, — усмехается. — Никогда на бабе не нравилось. А тебе всё вкатывает, Светк... Будешь? — утерев губы, предлагает мне попить.

Я качаю головой.

— Нет. Хочу умыться.

— Пошли поплаваем, — предлагает.

— Давай.

Я надеваю купальник, Вова – плавательные шорты.

С утра ветрено, и вода кажется прохладнее, чем вчера. Я зябну, покрываясь крупными мурашками, пока Вова широкими шагами заходит в воду.

Он ныряет и выныривает, а я всё еще не решаюсь намочить ноги.

— Ты идешь – нет? — Вова торопит меня.

— Сильно холодная?

— Да шикарная вода. Давай, — он смахивает влагу с лица и своей широкой волосатой груди.

— Да что-то как-то… — я нерешительно смотрю на воду.

— Иди сюда, сказал, — Вова приближается.

— Я сама, я сама!

Но он меня не слушает. Подхватив под ягодицами своими огромными холодными ручищами, тащит меня на глубину.

Я визжу.

Миллионы острых игл вонзаются в мое тело.

— Вот и всё, а ты боялась, — Вова окунает нас так, что над водой остаются только головы.

— Нахрена так делать? — ворчу я разобиженно. — Сказала же…

Мой бубнеж Вова гасит крепким поцелуем без языка. Он буквально затыкает мне рот, усаживая на свое бедро. Подхватывая ладонью под попой, толкает ее в мои трусы сзади.

— Давай завтра поедем? У меня только вечером установка, — задыхаясь, предлагает он.

— Ну как, Вов? Я не могу. Мне же с утра на работу.

— Ну да… — разочарованно тянет он. — Надо ехать.

Мы проводим на озере еще несколько часов, плаваем, загораем и катаемся на лодке. В перерывах я всё пытаюсь доесть вчерашний арбуз. Не пропадать же такому добру. А на обед Вова варит уху из купленной семги.

Как выяснилось, Вова заядлый рыбак. Я обалдела от фоток его трофеев – щук, сазанов и судаков. Но в эту поездку он не взял с собой удочки. Только лодку.

— Почему не взял?

— Я тебя взял, — усмехается он, на весу шинкуя картофель и сразу отправляя его в котелок.

— Я, вообще-то, умею, — фыркаю я. — Мы с теткой и ее мужем ездим на “море”, — имею в виду наше водохранилище.

— Серьезно? Без балды? — в изумлении спрашивает Вова.

— Таких крокодилов, как ты, я не ловила, но мелочевку на уху вполне способна натаскать, — не без гордости сообщаю.

— Ну даешь, мать! Так ты у меня рыбачка, выходит? — улыбается он совсем по-мальчишески.

Я пожимаю плечами. Не хочу укреплять Вову в мысли, что я кто-то там “у него”, потому что сама опасаюсь в ней укрепиться, наверное.

Поэтому я и пожимаю плечами – будто эта его фраза вообще мимо прошла, и мне всего достаточно.

Но мне и так всего с ним хватает.

Почему мы не можем просто зависнуть в этом состоянии и наслаждаться тем, что есть?

Никаких статусов, ярлыков, обещаний, надежд, попыток друг друга переделать.

Было бы просто шикарно навсегда остаться на этапе конфетно-букетного, замереть или лучше застыть в нем, как стрекоза в янтаре.

Но я отлично понимаю, что его ухаживания не будут длиться вечно, что рано или поздно Вова начнет давить, настаивать на конкретике…

А пока я не хочу об этом думать.

— Ко мне заедем, — он не предлагает, а говорит так, словно это уже дело решенное.

— Зачем? — я вся подсобираюсь.

— Посмотришь, как я живу.

Я усмехаюсь своим мыслям.

Ну вот. Я же говорила. Началось.

— Кто… там? — я подаю голос, хотя уже в курсе, что за полудурок разносит тамбурную дверь.

— Свои. Открывай, соседка, — доносится недовольное бормотание.

Сосед заявился. А мне вот совсем не хочется сталкиваться с ним нос к носу. Мало ли что у него на уме?

— А, подождите… — осторожно проговариваю я. — Елена, разве, новые ключи вам не передавала?

— Ничего не передавала. Открывай, — требует сосед.

Не нравится мне его голос. И мой инстинкт самосохранения велит мне проявить здравомыслие.