Бокал сухого, а лучше два, и я сплю более-менее. Иногда даже высыпаюсь. А на утро горсть таблеток от поджелудочной.

Я разругалась с тетками, и теперь те сто пудов думают, что я такая же склочная стерва, как и мать.

В тот вечер я выпила. Люба позвонила, спросила, как дела. Меня переклинило.

Какие могут быть у меня дела?

И как-то слова за слово, я всех собак на нее спустила и до кучи велела передать Иринке, чтобы та тоже больше не строила из себя сердобольную; что не нужна мне их гуманитарка – в магазине все есть; что со мной только коньяк пить прикольно. Всё высказала – даже то, о чем не думала, а потом бросила трубку.

Сестры тоже ко мне не ходят. Я больше не клевая Света, у которой можно потусить.

Ну Дашка – понятно, беременная, к свадьбе готовится.

Но Вика хоть раз за три месяца могла бы зайти.

Впрочем, я ее понимаю. Мне бы в двадцать лет тоже не упало идти и помогать с какой-то там теткой, которую она два раза в жизни видела.

Мне никто ничего не должен.

Я одна.

А послезавтра Новый год. Все бегают, как бешеные, покупают продукты, подарки, таскают елки.

У меня не будет елки. Даже праздновать не буду. Выпью полбутылки брюта или всю, и лягу спать. Мне уже что новый год, что старый...

Всё-рав-но.

Выйдя из лифта, я останавливаюсь у коробки под почтовыми ящиками, которую кто-то из сострадательных соседей притащил для подброшенного на прошлой неделе кота.

С пятницы тот просто на картонке сидел, куда было щедро навалено кошачьего корма. А сегодня подзаборник обзавелся спальным местом. У него там и газеты, и тряпка какая-то, и вода, и свежий корм.

Очевидно, что кот домашний – жирный, откормленный. Черная шерсть лоснится, но не от грязи, а от того, что кот ухоженный. У него даже взгляд, как у хозяина жизни.

Но видно, не сладко ему теперь живется.

Оглядываю площадку. Все-таки интересно, куда он гадит? Даже запаха нет, хотя кошак уже неделю у нас в подъезде тусуется.

В подвал бегает? Или на крышу?

Опускаюсь, чтобы почесать ему за ухом.

Кот неохотно принимает ласку, все же позволяя к себе прикасаться.

Широкие полнолуния зрачков понемногу сужаются. Однако кот не урчит, а лишь высокомерно жмурится.

Про себя я решила, что если до тридцать первого подкидыш никуда не денется, заберу его и дам объявление.

Не дело, что он вот так тут днями сидит.

— И какие сволочи тебя на мороз выгнали? Даром был бы засранец. Или ты сам сбежал?

Кот внимательно смотрит на меня.

Я усмехаюсь.

Ну вот. Дожилась. Уже с котом разговариваю.

А еще вспоминаю, как однажды притащила домой котенка.

Как-то после школы я гостила у одноклассницы. У той как раз кошка недавно окотилась, и мне предложили взять одного.

Счастливая я принесла котенка домой и так же ему какую-то коробку оборудовала. Весь день его протискала, всего перецеловала, поила молоком из блюдца и кормила вымоченным в нём хлебным мякишем, а вечером пришла мама и отчихвостила меня.

Следующим утром она засунула его в холщовую сумку и унесла.

Я тогда целый день проплакала. Даже в школе ревела. Классная вызвонила мать, и та мне потом дома учинила очередной разнос.

Маленькая и обозленная, я тогда закрылась в туалете и выцарапала на двери маникюрными ножницами: “Мама дура”.

За что потом поплатилась. Мать отходила меня тапочком, которые отец не удосужился забрать.

Она лупила меня, больно вцепившись в руку. Я тогда ни слезинки не проронила, но обмочилась.

И мать заставила меня идти мыться, стирать трусы и колготки.

Мне было восемь.

Стоя в ванной, я выкручивала, как могла, мокрые колготки и мечтала о том, как вырасту, как буду жить в своей квартире и обязательно заведу себе кота. Матери назло.

Что ж… Тогда я не знала, что мечты имеют свойство сбываться.

Ещё они меняются. А иногда просто исчезают, растворяются в рутине, в одиноких буднях и таких же одиноких выходных.

Сотрудников я сегодня отпускаю рано – в начале седьмого.

Миша еще в обед уехал с семьей в свой загородный дом.

Со мной только кассир остается – Валя.

Я, конечно, и за кассой могу, и проконсультировать. Так что обслужить тройку-пятерку залетных покупателей – для меня не проблема. По салону, по большей части, ходят фрики и зеваки, от нефиг делать убивая время, пока страна готовится праздновать Новый год.

Однако по опыту знаю, что пользуясь моментом, в магазин могут зайти воришки. Одной сложно уследить за всей торговой площадью.

Но ближе к восьми я и Валю отпускаю.

Салон закрываю в девять, ставлю на сигнализацию и еду в “Ленту”.

Народу – тьма. У всех тележки битком.

Я сначала беру корзинку, но потом вспоминаю, что мне надо купить подгузники.

Доставку тех, что обычно заказываю для матери, задержали, и дома всего несколько штук осталось. У меня в связи с этим развивается клаустрофобия.

Из еды я ничего не покупаю. И чтобы утром не готовить для матери кашу, в отделе детского питания закидываю в тележку несколько баночек булгура с индейкой. Между прочим, на вкус очень даже.

А в алкогольном все же отдаю предпочтение не брюту, а “Советскому”.

Новый год все-таки.

Поэтому мандарины я тоже все-таки беру.

Направляясь на кассу, думаю, что надо не забыть про сигареты.

Но в последний момент вспоминаю про кошака, резко дергаю тележку влево. И, намереваясь развернуться между двумя стеллажами с новогодними кульками, в кого-то врезаюсь.

— Извините…

— Привет.

Я сначала его голос узнаю – низкий, рокочущий. Затем глаза – серые, смотрят прямо.

— Привет, Вов.

Он в коричневой дубленке и черной шапке. А ещё отрастил аккуратную бороду, которая делает его немногим старше тридцати девяти, но очень идет.

— С работы? — спрашивает.

Панкратов сам без тележки, но в руках у него “Бородинский” и сырокопченая колбаса.

— Да, — я киваю.

Вовин взгляд недолго изучает меня и опускается вниз. Он инспектирует содержимое моей праздничной корзины.

— А это кому? — в своей привычной прямолинейной манере кивает на пачку подгузников.

— Для матери. Инсульт был, — кратко объясняю я.

— Она у тебя теперь, что ли?

— У меня, — я крепче сжимаю ручку тележки. — Я забыла кое-что, — хочу уже побыстрее срулить от Панкратова. Изображать приветливость не собираюсь. Но душу греет, что он мимо не прошел. А ведь мог бы. Сделать вид, что не заметил, не узнал. Или не мог? Расстались мы неважно и как будто даже точку не поставили, а просто оборвали всё на полуслове. Я. Я оборвала. Но да что теперь? Поздоровались и ладно. — С наступающим, Вов.

Я откатываю тележку, но Вова ее тормозит, положив ладонь на борт и удерживая пальцами.

— Да подожди ты…

— Когда случилось?

— Два месяца.

— И чё врачи говорят?

Я пожимаю плечами.

— Ничего обнадеживающего.

— Инвалидность оформила?

— Конечно.

— Сама как?

Вова внимательно меня разглядывает.

На мне дутый длинный белый пуховик, и под ним не видно, как сильно я похудела. Но по лицу ведь тоже понятно.

— Нормально. Я в порядке, — отражаю его настороженный взгляд. — Как у тебя?

— Пойдет, — Вова кивает. — Мать вот тоже недавно прооперировали. Сердце. В Челябинск её возил.

— Понятно, — неловко тяну я. Не знаю, что еще сказать, и повторяюсь: — Ну, с наступающим. Я тороплюсь, Вов. Меня там… человек ждет.

— Ясно, — Вова снова кивает.

Порываюсь сказать, что имела в виду сиделку, но потом думаю: “Нахрена?”

Мы скомканно прощаемся. Вова идет на кассу, а я – в отдел для животных, где выбираю кошачий туалет, наполнитель и несколько упаковок влажного корма. Сухим кота всю неделю пичкали.

Отстояв очередь на кассе, выкатываю тележку на парковку. Озираюсь. “Патриота” нигде нет.

По дороге домой, собрав всю коллекцию из красных светофоров, звоню Галине и предупреждаю, что скоро подъеду. Её оплаченное время подходит к концу.