И все же восторга от того, что моя сестра втихаря положила глаз на моего, на тот момент, мужчину, не испытываю.

Вот ведь засранка, а!

— Да, да, — заметив мое смятение, усмехается Люба, подхватывая со стола свой поющий телефон. У нее Стас Михайлов на звонке стоит. — Так что не думай. Его там быстро к рукам приберут.

Я возвожу глаза к потолку.

Сама знаю.

Чувствую укол ревности. Совсем чуть-чуть. Я же не железная. Но ещё мне хочется счастья для Димы – полноценного, настоящего.

— Привет, Альбин… — Люба отвечает на телефонный звонок. — Да ты что… — и вся с лица сходит. — Когда?.. Твою мать…

У меня сразу появляется очень дурное предчувствие. И оно многократно усиливается, когда Любин опасливый взгляд, полный паники, досады и сожаления, обращается на меня.

— Свет… Это насчёт Людки, — она говорит о матери. И моё сердце не то чтобы уходит в пятки, но заметно сбивается с привычного ритма, а язык немного немеет. — В больнице она. В реанимации. Инсульт. Документы надо везти, ещё памперсы и пеленки.

Это не первая моя беседа с врачом, но именно сегодня я наконец осознаю, что меня ждет.

Нет, не так. Я и предыдущие четыре с половиной недели всё понимала. Инсульт. Лежачая. Не ходит. Не говорит. Себя не обслуживает.

Знала, понимала. Еженедельно ходила на встречу с врачом, кивала, записывала, задавала вопросы.

Такая хорошая дочь.

Но сегодня сказали: «В четверг выписываем». И меня как ледяной водой окатили. Потому что это значит, что она едет ко мне. Домой. Ко мне. На мою кровать, которая теперь каким-то образом должна будет стать «функциональной». В мою квартиру, где я уже и так целый месяц задыхаюсь и места себе не нахожу.

Своего жилья у мамы нет и не было.

Толя, ее нынешний сожитель, узнав, что мама теперь не скоро встанет на ноги, и даже, если встанет, прежней уже никогда не будет, сразу дал понять, что к себе он ее забирать не планирует.

Умыл руки. Разумеется. Одно дело – жить с женщиной, которая обслуживала его потребности, а другое – с инвалидом, которого надо обслуживать самого.

И это при том, что они вместе шесть лет прожили. Но да не мне его судить.

Ведь я никакая не хорошая дочь. Я просто человек, оказавшийся в безвыходном положении.

Она мне тоже не нужна. Но кто бы меня спрашивал.

Вещи матери Толик еще две недели назад ко мне перевез. Побоялся, видимо, что я внаглую её ему привезу и оставлю. Как будто это так легко сделать – даже просто ее куда-то перевезти. Трусливый козел.

Но, пока мать находилась в больнице, у меня еще теплилась какая-то надежда, что ей станет лучше, она пойдет на поправку, и всё каким-то чудесным образом сложится так, что из больницы она выйдет на своих двоих и вернется к своей жизни, где нет меня.

Однако чуда не произошло.

Случилась несправедливость.

Я не знаю, как еще назвать весь этот гребаный сюр?

Еще я наивно надеялась, что Люба предложит забрать сестру к себе. Или даже не надеялась, а просто держала эту мысль где-то на краю сознания, как заведомо нерабочий резервный план, который все же не давал мне окончательно погрязнуть в унынии и жалости к себе.

Но Люба даже не намекала о подобном. И её я тоже понимаю.

У теток работа, хозяйство, своя жизнь. Не обязаны они взваливать на себя такую тяжелую ношу. Даром были бы действительно сестрами, а не числились ими по факту рождения.

Возможно, если бы мать сама не отгородилась и не оставила в отношениях с близкими выжженный круг, тетки бы мне помогли.

Они и так помогали. Приезжали по выходным, чтобы разгрузить меня. Люба где-то подгузники достала – несколько пачек.

Но она моя мать. И разбираться с тем, как с ней быть дальше, мне нужно самой.

А я не хочу.

Я. Не. Хочу.

Господи, почему она просто не…

За что?

Это ведь мне наказание?

Я не-хо-чу!

Не хочу мыть её. Не хочу переворачивать. Не хочу менять подгузник. Кормить. Заставлять ее мышцы работать. Мне все это осточертело еще в первую неделю.

Я ведь даже не через силу за ней ухаживаю, а будто назло – себе, ей, всему миру, в котором столько несправедливости.

И я совсем не чувствую к ней жалости. Ни капли. Как бы ни старалась и не пыталась найти в себе хоть частичку сострадания и милосердия, нет во мне этого.

Мне жаль только себя.

Мне отчаянно, невозможно, мне невыносимо жалко себя!

Я усаживаю мать, подтягивая за подмышки к изголовью кровати. Подкладываю подушки и иду к столу, чтобы взять тарелку с картофельным пюре и протертой вареной курицей.

Спасибо Галине. В те дни, когда сиделка у меня, придя с работы, я не ломаю голову над тем, чем накормить мать.

И стоит лишь отойти, та уже лежит, завалившись набок. Голова упала на плечо, рука безвольно свисает вдоль кровати.

Ставлю тарелку с ужином обратно, поднимаю, усаживаю и фиксирую ее при помощи подушек.

— Есть будем, — предупреждаю.

Мать безразлично смотрит в пространство перед собой.

Лицо асимметричное. Левая словно замерзла. Левый угол рта не до конца смыкается, и оттуда подтекает слюна и выходит пища при кормлении. Левое веко чуть опущено, глаз не до конца закрывается во сне, поэтому белок чуть подсохший, красноватый.

Участковая сказала капать ей увлажняющие капли. Но я про них забываю.

И, пока вспомнила, тянусь к тумбочке и достаю из ящика пузырек.

Когда оттягиваю веко и склоняюсь над лицом матери, кажется, что она смотрит прямо на меня.

Узнает? Не узнает? Или делает вид, что не узнает?

Мне уже всякое в голову лезет.

Капаю в оба глаза. Жмурится правым.

Начинаю кормить.

— Давай. — Ввожу ложку на правую сторону. Мать не жует, просто держит пищу во рту. Я жду. Пять секунд. Десять. — Глотай.

Она глотает. Тяжело. С видимым усилием. Вытираю ей рот, а сама тоже смотрю мимо, не фокусируясь. Так опостылела мне эта картина.

На седьмой ложке она давится. Начинает кашлять, захлебываться.

Она часто давится, но сегодня ситуация настолько быстро выходит из-под контроля, что у меня начинается паника.

Я наклоняю её и хлопаю по спине, но это не срабатывает.

Мать страшно хрипит, как рыба хватая ртом воздух. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Глаза начинают слезиться. Лицо из красного становится сине-багровым. Губы синеют первыми. Тело напрягается, спина выгибается, здоровая рука хватает простыню.

Твою мать! Что делать? Что делать?!

Я всё бросаю, резко дергаю её, разворачиваю спиной к себе, и как можно сильнее продолжаю хлопать между лопаток.

Получается.

Звук её мокрого булькающего кашля – самый желанный звук на свете.

Я вся в мыле.

Обессиленная снова кое-как ее усаживаю. Сама задохнулась. Руки трясутся.

Требуется несколько минут, чтобы тоже прийти себя.

После чего я смотрю на мать, на ошметки еды. Всё одеяло в плевках и слюне.

И, когда паника отступает, ей на смену приходит злость.

— Решила сдохнуть, да? — говорю я, глядя на мать. — Чтобы меня потом на зону отправили? Давай. Хер ли? Хоть там от тебя отдохну! — выплевываю я в сердцах.

Матери по барабану, что я ору на нее.

А я так больше не могу.

Я не могу.

Я уже на работе на сотрудников кидаюсь. Не буквально, но срываюсь систематически. Миша сегодня одернул меня, сказал, что всё понимает, но надо стараться держать себя в руках.

Мне было так стыдно, что вместо одной я выкурила подряд две сигареты.

У меня проблемы со сном. Тревожат мысли о смерти.

Не в том смысле, что я хочу что-то с собой сделать, а о смерти как таковой.

Я просыпаюсь часа в три, проверяю мать, затем лежу до пяти-шести и думаю о том, какой конец ждет меня и что будет тому предшествовать.

Я бы желала легкую смерть. Чтобы раз и всё. Ведь у меня даже нет дочери, которой бы я опостылела.

Ни-ко-го.

“Новопассит” не помогает. Купила “Афобазол”, но эффекта пока не ощущаю.