Вечер безнадежно испорчен.

Сейчас мне надо успокоиться, взять себя в руки, выйти, одеться и ехать домой.

Но прежде следует сказать Вове, что мы не сможем продолжить. Что я больше не приду и чтобы он не приходил. Извиниться за тот раз и за этот. Соврать ему в конце концов, что он мне не нужен.

Потому что зачем я ему такая нужна?

Вова караулит меня снаружи, и когда, спустя минут десять я открываю дверь, то сразу натыкаюсь на его обеспокоенный настороженный взгляд.

— Вов…

Это все, что я успеваю сказать.

Он так крепко меня обнимает и, взяв за затылок, толкает лицом в свою грудь, что вся моя решимость в момент рассыпается.

— Пока ты не сказала какую-нибудь херню, я скажу, — взволнованно произносит Панкратов. Я напрягаюсь. — Если собралась домой, отвезу. Но я тебя не отпускаю. Отпущу, если только скажешь, что я никак тебе не уперся. Свет?

Я цепляюсь пальцами за его промокшую на груди футболку.

Не хочу уходить. Не хочу. Не хочу.

— Зачем, Вов? Я не хороший человек. Я не умею быть, как надо... Я не могу…

— Не умею, не могу, ножка болит, — он усмехается, короткими поцелуями осыпая мою макушку.

— Ведь так нельзя. Так нечестно. Ты ко мне… А я… Что я тебе?

— Ты мне скажи, ты нагулялась?

Я замираю. Думаю, может не так поняла. И отрываюсь от его груди.

— Чего? — смотрю на него.

Закинув голову, Вова топит меня въедливым взглядом и крепко держит за плечи.

— Того.

— Ты реально думаешь, мне сейчас до этого? — заносчиво отражаю, прежде чем убрать с себя его руки.

— Сейчас, может, и не до этого. Но так, на будущее… Я тебя делить ни с кем не собираюсь. И не потерплю, если начнешь крутить хвостом перед другими.

Во мне мгновенно вскипает кровь.

Ушам своим не верю!

Я рыдала у него на груди, душу наизнанку вывернула, да я только что рассыпалась перед ним на куски, а Вова начинает ставить мне условия?

Меня захлестывает обидой и чувством несправедливости.

В горле встаёт ком, но я даже разозлиться толком не могу, потому что эта злость смешана с какой-то унизительной растерянностью: как он мог так не почувствовать? Как мог не увидеть, что мне сейчас нужно совсем другое?

— Ладно, Вов… — Я отступаю, сжимаю руки в кулаки, чтобы пережить эту позорную минуту. — Я пойду.

Вова хватает меня за локоть.

— Да стой ты!

Я дергаюсь.

— Пусти меня!

— Сказал же. Не пущу.

Я трясу головой. Не знаю, чего он добивается.

— Вов…

Упрямо смотрю на локоть, который он сжимает, до тех пор, пока могучие пальцы на размыкаются.

Отстранившись, Вова встает спиной к стене, пропуская меня. Я иду к входной двери и наклоняюсь за сапогами.

— Ты на свой счет не принимай. Я просто пуганный… Супруга бывшая мне рога наставляла… — говорит он совсем другим голосом. Вообще не своим – больным, сухим, будто каждое слово царапает горло изнутри. Я забываю, что собиралась делать. Выпрямляюсь и оборачиваюсь. Вова стоит, опустив руки вдоль тела. Голова чуть наклонена вперёд, взгляд упирается в пол. — На работу к ней устроился ее одногруппник. А они мутили раньше. Ну и на старых дрожжах у них возобновилось… — Он ненадолго замолкает, будто ждёт, что я что-то скажу, но, так и не дождавшись, продолжает, уже чуть быстрее, словно хочет вытолкнуть из себя эти слова, пока не передумал: — Я у нее таблетки нашел. Случайно. И второй телефон. Она хорошо шифровалась. И предохранялась. С нами обоими. Пока я ребенка пытался заделать. Три года.

Вова наконец поднимает на меня глаза, но в них нет ни вызова, ни злости, ни желания мне что-то доказать. В них стыд и усталость.

Только за что ему стыдиться? Это его бывшей должно быть стыдно.

Но и я хороша.

Хотела понимания. А сама…

Вовина обеспокоенность тем, нагулялась ли я, меня больше не обижает.

Наоборот. Всё объясняет. Даже его скоропалительный уход ещё летом.

Вот она – его ахиллесова пята.

Он боится предательства. Боится так сильно, что ему проще уйти, обрубить все на корню.

— Но ты ведь говорил… Я ведь спрашивала, — припоминаю наш давний разговор.

Получается, он тогда не был со мной искренним.

— Спрашивала она… Какой мужик в таком станет сознаваться понравившейся женщине? Стрёмно было.

Вова резко морщится и упирает взгляд куда-то в угол, лишь бы не смотреть на меня. Потом, словно пересиливая себя, всё-таки поднимает глаза. Я вижу в них столько неприкрытой, колючей правды и уязвимости, что у меня внутри всё сжимается.

— А теперь что? Не стрёмно? — спрашиваю, не сводя с него взгляда и приближаясь.

Вова вдруг чему-то улыбается и говорит уже совсем тихо, смущенно даже:

— Любимой не так стрёмно.

Сама не понимаю, как висну у Панкратова не шее, но мы уже разделяем наш первый за эти два дня полноценный поцелуй – влажный, крепкий, почти болезненный, на выдохе после которого я максимально убедительно шепчу бредовое:

— Я нагулялась, Вов...

— Ладно. Забыли. Сморозил херню.

— Нет. Я понимаю. Но я же теперь не одна... Как мы будем?

— Разберемся.

Это не лучший наш секс. И, пожалуй, самый быстрый.

Вова почти сразу кончает мне на живот. У него не оказалось презервативов. Забыл купить. И я не подумала.

Отдышавшись, Панкратов пробует доставить мне удовольствие старым добрым “лизингом” и пальцем. С его размером мне достаточно одного. Но я никак не могу собраться с мыслями. Вернее – их слишком много.

В итоге мы оба устаем и просто лежим, тесно обнявшись.

— Скажу если что-то, не испугаешься? — каким-то загадочным тоном произносит Вова.

Я улыбаюсь.

— Ну, начало, честно говоря, не очень.

— Я за тобой в “Ленту” поехал.

— Когда? — приподнимаю к нему лицо и хмурюсь.

— Вчера.

— Серьезно?

— Я домой ехал мимо твоего магаза. По той стороне. Смотрю, в кармане только твоя стоит. На автозапуске. Подождал. Ты вышла. Села, поехала. Я на круговое и за тобой.

— Вов, ты, что ли, нашу встречу подстроил? — доходит до меня.

— Ну как подстроил? — хмыкает Вова. — Подстроил. Сказанешь тоже. Нет. Просто увидеть хотел. Потом, пока парковался на своем пароходе, потерял тебя. Ну а на кассе ты сама в меня въехала.

Услышанное приводит меня в дикий восторг, а еще добавляет веса всему, что говорил мне вчера и сегодня Панкратов.

Он ведь и правда скучал. И, полагаю, не раз и не два мимо моего магазина ездил.

Взволнованная, я выбираюсь из кокона его рук, поднимаюсь и сажусь.

— А я всё думала, как это так мы встретились?!

— А вот так.

Вова улыбается и тянет меня обратно, укладывает на свое плечо.

— У тебя хорошо, — я вздыхаю, перебирая пальцами волоски на его груди.

— Переезжай.

— Я же не к этому. Просто очень уютно.

— А я к этому, — говорит. Я молчу. И Вова вздыхает. — Опять я вперед паровоза?

— Я теперь не могу.

— Мать заберем.

— Нет, Вов. Это тупиковая ситуация. Я с ней на всю жизнь застряла.

— Зачем так? Мать же, — по голосу понимаю, что Вове не по душе, как я отзываюсь о матери.

Но я хочу, чтобы он знал, понимал, с кем имеет дело.

— Мы лет пять вообще не общались. Потому что в очередной раз она приперлась ко мне на работу. Бухая в хлам. Просила деньги. Я вызвала чоповцев.

— Жестко.

— Мы никогда не ладили. Если можно так сказать. Я с семнадцати лет живу одна. А теперь мне приходится вытирать ей задницу. И я это все ненавижу. — Теперь я вздыхаю. А Вова молчит. — Я же сказала. Я нехороший человек.

— Чё заладила-то, Свет? — он потирает мое плечо. — Тяжело тебе. Это ясно-понятно. У меня вон отец болел. Онкология. Ну он недолго лежал, и то мы с матерью выдохлись. Родня чё? Всё? На мороз упали?

— Типа того… — При слове “мороз” меня передергивает от заимствованного у тёток воспоминания. — Когда мне было три месяца, мать меня вынесла на балкон. Погулять. А сама дома уснула. Это был, получается, январь. Отец пришел через несколько часов с работы. Они тогда ещё вместе жили. Занес меня. Её избил. Она давай звонить матери своей, жаловаться. Та приехала, и отец ей рассказал, как мать меня чуть не угробила. Ну бабка давай охать-ахать. Матери не понравилось. Они разругались… Это мне тётки рассказали уже потом. Как ты понимаешь, я была нежеланным ребенком.