— Вот так и вступайся за девушек.

— Ага, — Димка выдает сухой смешок.

Я придвигаюсь ближе. Мне хочется его утешить, поддержать.

— Дим, это была просто очень поганая полоса, — провожу по его плечу успокаивающим жестом. — И иногда жизнь прямо за шиворот нас оттаскивает от того, что ведет в неправильном направлении. Но будут и светлые полосы.

Уж я-то знаю.

— Да, вроде как, была уже. Одна. Светлая.

Дима так пронзительно на меня смотрит, что у меня сердце сжимается.

— Она только началась. Поверь.

Он улыбается. Поднимает руку и нежно проводит большим пальцем по моей щеке.

— Завязывай меня уже лечить, а. Я же не, чтоб ты меня жалела, пришел.

— Я знаю. Ты на меня не обижаешься?

— Нет. А ты на меня?

— Нет. С чего? Как хорошо, что ты пришел, — снова вырывается у меня на эмоциях.

Дима молчит. Бросает на меня быстрые короткие взгляды, словно раздумывая над чем-то или взвешивая за и против, и наконец говорит:

— Я останусь? Уйду рано. У меня поезд утром, — сообщает. Я молчу, не зная, как реагировать. Ведь я же все ему объяснила. — Или что? — Дима замирает, наткнувшись на мой изучающий взгляд. — Нет. Это не то, Свет. Просто хочу остаться с тобой. Сегодня. Если ты, конечно, не против.

Теперь я взвешиваю все за и против.

— А мы не сделаем хуже, Дим?

— Хуже, чем что? — он пожимает плечами. — Я уеду. Ты уедешь.

Звучит резонно. И пусть у меня есть сомнения, что это хорошая идея, я говорю:

— Я очень хочу, чтобы ты сегодня остался.

Мы долго целуемся, а потом я прошу Диму встать, расстегиваю молнию на его джинсах и приспускаю их вместе с боксерами.

Дима шумно втягивает в себя воздух, когда я провожу пальцами по его животу, паху и повторяю очертания V-образной линии.

— Знаешь, как это называется?

— В душе не… — его дыхание снова сбивается, потому что я обхватила пальцами его длинную пульсирующую плоть.

— Пояс Адониса.

Положив ладонь мне на затылок, Дима перебирает пальцами мои волосы.

— Я как-то мутил с одной. Она была интерном-судмедэкспертом. Но даже у нее не было таких познаний в анатомии.

Я было наклоняюсь, чтобы взять член в рот, но качаю головой.

— Фу так делать, Дима!

— Как?

— Вспоминать вслух одну девушку, пока другая делает тебе минет.

— А можно не вслух?

— Да сколько угодно, — я тянусь к нему и облизываю самый кончик, дразня. — Нет. Или сам себе соси.

Дима смеется, а затем снова задыхается. Мышцы его живота красиво сокращаются, а ладонь сильнее давит на мой затылок.

Полагаю, прощальный минет – идея тоже так себе. Однако с членом во рту я не могу придумать веской причины, чтобы отказать нам в обоюдном удовольствии.

Дима в курсе, как я люблю делать минеты. И он один из немногих моих мужчин, кто в курсе всех моих сексуальных предпочтений.

Спать мы вообще не ложимся.

То есть, мы проводим всю ночь в постели, но не спим; занимаемся сексом, едим холодные макароны с курицей и тихо переговариваемся. Долгих бесед не ведем, потому что вскоре Дима снова оказывается внутри меня или я – сверху.

Я всё еще не уверена, что поступила правильно, согласившись провести вместе ночь, но, черт возьми, даже если и так, это оказалось самым приятным из всех моих неправильных решений.

В четыре часа Дима снова выходит на балкон, чтобы покурить. Я накидываю на себя плед и присоединяюсь к нему.

— Дай мне тоже, — тяну его за локоть.

— Ты же бросила, — удивляется.

Я обвожу вокруг его талии край пледа.

— Да я и не начинаю. Просто блажь.

— Одну затяжку, блажь, — строго предупреждает.

— Тебя забыла спросить, — я усмехаюсь.

Дима приближает ко мне сигарету, но сперва требует плату, наклонившись и закинув руку мне на плечи, чтобы подтянуть плед и теснее завернуть нас в него.

Я обвиваю его шею руками.

Горьковатый вкус табака на Димином языке подпитывает ощущение тихой печали от приближающейся разлуки.

Кажется, что мы попрощались больше, чем необходимо. Но этот поцелуй уже не о прощании. Он о согласии и понимании.

Так целуются люди, которые точно знают, что эта ночь – последняя. А раз так – то и гори оно всё огнём.

После поцелуев на балконе мне снова хочется ему отдаться. Или оттрахать его самой. В своем единодушии мы делаем и то, и другое.

А в половине шестого утра я провожаю Диму без лишних слов и сожалений, лишь крепко обнимаю и прошу, чтобы он берег себя. Он просит меня о том же.

Когда он уходит, я не чувствую пустоты впервые за долгое время. Я чувствую благодарность.

На тесте две полоски.

Такие яркие и неотвратимые в своей четкости, что даже меня мутить начинает.

Результат яснее ясного.

Я было открываю рот, чтобы озвучить его, но не могу вымолвить ни звука.

Бледная Дашка, дергая заусенец, сидит на крышке унитаза и даже не смотрит в мою сторону.

— Положительный, Даш, — я кое-как выговариваю.

Сестра зажмуривается и беззвучно всхлипывает, все ее тело сотрясает крупная дрожь, после чего она начинает плакать в голос.

— Мама меня прибьет… И папа. Да они меня… — сквозь горючие слезы выводит она.

От ее рыданий со мной тоже случается маленькая истерика.

Так жалко дурёху, что сердце колет.

Не знаю, что делать? Как её утешить?

Всё, на что меня хватает, лишь тупо гладить девчонку по спине.

— Ты говорила ему, что у тебя задержка, Даш? — пытаюсь хоть как-то переключить её. — Парню своему?

Заливаясь слезами, она трясет головой.

— Нет ещё.

— Надо сказать.

— Я не знаю, что мне делать, Света! Как я теперь буду?!

— Вот и решите вместе, как вы, — я делаю акцент, — теперь будете.

— Я все равно не буду рожать! — бросает она гневно.

— В любом случае, парень должен узнать и быть рядом. Что бы ты не решила.

В идеале, безусловно, должен. А там кто его знает?

Парня своего Дашка нам не показывала. Вот и дотихушничалась.

— Я на аборт пойду. Ты маме только не говори, ладно? — Даша громко высмаркивается в отмотанный кусок туалетной бумаги.

Я оторопело замираю.

Можно ли смолчать о подобном? В праве ли я?

Сестра, конечно, не малое дитя, но у нее есть мать и отец, для которых она навсегда останется их ребёнком.

Будет ли правильным с моей стороны – скрыть от них такое?

Если Иринка потом узнает, что я была в курсе, она, как минимум, сильно обидится; и я ещё и крайней останусь, что не сообщила или что не отговорила.

Но я не столько за себя переживаю. За Дашку боязно. Вдруг потом пожалеет? А если осложнения?

И ведь даже посоветоваться не с кем.

Приходит идея позвонить Любе. Из нас всех она самая взрослая.

Я прошу Дашку умыться, делаю ей теплый сладкий чай, а сама под предлогом, что нужно вынести мусор, иду звонить старшей тётке.

Та, узнав новость, долго охает и ахает, несколько раз бросает что-то вроде “догулялась, доездилась”. Но мне ее причитания ни к чему, мне совет нужен.

— Люб, что делать-то? Сообщить Иринке?

Ее ответ однозначный, сомнений не предполагает:

— Само собой.

А вот у меня сомнений выше крыши.

Я боюсь потерять доверие Дашки, ведь я – единственная, с кем она поделилась; первая – к кому обратилась. Даже Вика не в курсе.

Только толку от меня?

Я пытаюсь представить, как бы сама поступила, будь это моя взрослая дочь…

Мне кажется, я бы ее не ругала, а, наоборот, всё бы сделала, чтобы поддержать. Но я не уверена, насколько мои предположения соответствовали бы действительности. Ведь у меня нет дочери, которую бы я вынашивала, кормила грудью, радовалась ее первыми достижениями, водила бы в ясли, в сад, в школу, плакала бы на ее выпускном… А потом бы вдруг узнала, что та беременна на втором курсе колледжа.

И я уже предвосхищаю Иринкину реакцию.

Недаром она переживала, что Дашку катает на машине какой-то “просто друг”. Не уследила, скажет.