Осеннее солнце, попадающее в салон через лобовое, нагрело ткань моих джинсов, но от прикосновения Семёнова температура кожи подскочила еще на пару градусов.

— А, может, ночь не торопить… — льется из динамиков.

И все сразу встает на свои места. Это не меня развезло. Это всё Александр Серов и его бархатный баритон довели меня до самокопания. А еще Вова пел эту песню, когда мы с ним на озере отдыхали...

— Там точно никого не будет? — уточняю я.

Меньше всего мне хочется столкнуться с кем-то из Диминых родственников. Не дай Бог – с мамой!

— Нет. Я же сказал, дом давно пустует. Пока дед был живой, они с бабушкой меня часто с собой брали на лето, а потом его не стало, и бабушка стала редко ездить. А в последние годы там вообще никто не бывал.

— А чего не продадите-то? — удивляюсь я.

— Да пытались, — усмехается Дима. — Но там ни газа… Да ничего там нет. И земля стоит копейки.

— И тебя к ней потянуло?

— Ну, да… Вроде того, — уныло тянет лейтенант.

— Дим, я не пойму, ты тут, что ли, в шахматном порядке садил?

Я утаскиваю на край поля кучку пожухлой ботвы и оглядываюсь на плантацию, третью часть которой мы уже убрали. Сначала ряды шли ровно, на одинаковом расстоянии друг от друга. Но сейчас, ближе к середине, все больше заметно, насколько становится разным интервал между посадками.

Опираясь на черенок лопаты, Дима смеется, качая головой.

— Ну, как тебе сказать. Просто там я еще трезвый был. А тут меня уже повело. Там под конец вообще по диагонали будет, — он машет рукой в сторону края. — Я когда окучивать приехал, охренел. И сосед, — налево указывает, где виднеется добротный забор из рабицы, за которым располагается ухоженный участок, — меня подколол, типа, что за ноу-хау.

Я тоже хохочу.

— Ну ты даешь! Ты, что ли, алкоголик, Дим?

— Да, вроде, нет. Тебе еще принести?

— Нет, — я делаю резкий жест, чтобы Дима понял наверняка – я больше не буду.

Три пива с моей поджелудочной – это перебор, пусть всё уже давно и вышло с потом.

— Ты меня не на отдых позвал. Тебе нужна было просто бесплатная рабсила, да? — подкалываю лейтенанта, направляясь ко свеже вскопанным лункам с пустым ведром.

— Вот ты меня и раскусила, — усмехается Дима.

Сегодня по-осеннему тепло. Дима одет в затасканные черные шорты и такую же видавшую виды серую футболку. На ногах – сланцы, на голове – потрепанная бейсболка. Глаза скрывают черные авиаторы.

Я же по опыту работы на огороде у теток знаю, как надо правильно экипироваться, чтобы потом было проще отмыться. Поэтому на мне местные резиновые сапоги, две пары плотных носков, старые джинсы – клеш, со стразами и вышивкой-бабочкой на бедре, которые лет пятнадцать провалялись в шкафу и даже поменяли вместе со мной несколько мест жительства в ожидании своего звездного часа у Семёнова на фазенде; голова обвязана банданой с леопардовым принтом; и черная кофта от термокомплекта.

Согласна, в таком виде я немного похожа на бомжиху, зато мои пятки останутся розовыми, а на коже не вылезут пигментные пятна.

Но ладно – на плечах или кистях! Я уже смирилась.

Вот только этим летом солнце не обошло стороной и мое лицо. “Усики” над верхней губой – это мрак!

Я чуть не разревелась, когда их обнаружила. Изнасиловав интернет, кое-как к сентябрю избавилась от проблемы. И теперь без солнцезащитного крема даже на картошку – ни-ни.

То ли дело Семёнов. Ему и на загар, и на грязные пятки – по барабану.

Зато я поняла, что никакой у Димки не турецкий загар, а самый что ни на есть трудовой, от южно-уральского солнца, которое в июле жарит так беспощадно, словно мстит всем за их планы на выходные.

Наблюдая за движениями сильных рук и ног, в очередной раз залипаю.

Мужик с лопатой – это секс.

Есть в этом что‑то первобытно-притягательное.

— Ты на меня пялишься, — усмехаясь, бросает Семёнов.

Он же в очках и, видимо, все это время наблюдал за тем, как я его разглядывала.

— Чего? — фыркаю я, стараясь выглядеть равнодушной, хотя между бедер всё ещё гудит от этого тягучего, почти электрического напряжения. — Я просто думаю, как ты потом отмываться будешь, чушка?

— Есть баня, — вздернув очки на лоб, говорит Дима. — Пойдешь со мной?

— Официально заявляю, это самое грязное второе свидание в моей жизни, — уклончиво отвечаю я.

— Я старался. — Парень усмехается, качает головой, будто прекрасно понимает, что я прячу за своей иронией – возбуждение, предвкушение, азарт. — Кинь в меня водой, пожалуйста, — просит он.

Я бросаю Диме бутылку. Запрокинув голову, он с жадностью припадает ртом к горлышку.

Я помню, какой на вкус его язык и губы, и то, каким он может быть нахальным. Но сегодня все по-другому. Не считая поцелуя в щеку при встрече и нескольких невинных касаний, Дима не предпринимал попыток дотронуться до меня. Такое ощущение, что это теперь он меня маринует.

Я и сама не собиралась запрыгивать на Диму при встрече или с порога деревенского дома падать на его член, но хотя бы потискаться мы бы могли.

И, если это тоже какой-то его коварный замысел по соблазнению меня… то так даже интереснее. Ведь в эту игру можно играть вдвоем.

— Всё, Свет, бросай это дело, — распоряжается Дима, глубоко засаживая черенок лопаты в землю.

— Как всё? — удивляюсь я. — А остальное?

После того, как Семёнов подловил меня на том, что я пялюсь на него, мы убрали всего один ряд.

— Да хер с ним, — Дима утирает лоб рукавом футболки. — На следующей неделе приеду.

— Ты погоду на следующую неделю смотрел? Похолодание и дожди. Даже заморозки в отдельных районах обещают, — сообщаю я.

— Ну и хер с ним, правда, — повторяется он, посмеиваясь.

— Совсем, что ли? Это же столько труда! Твоего труда! Давай копай, блин! — подстегиваю его возобновить работу.

— Не-не. Всё, Свет. Харош, — Дима отрицательно машет головой.

Подойдя, он забирает у меня полупустое ведро. Я пожимаю плечами, избавляясь от перчаток.

— Как хочешь.

Мы направляемся во двор, проходим через покосившуюся калитку, которая ведет на “зады”, к полю, и Дима высыпает содержимое ведра в общую кучу в одной из хозпостроек.

— Вот это всё – тебе, — указывает на кучу.

— С ума сошел?! — прыскаю я. — Куда мне столько?

— Не знаю, — он тоже смеется. — Жарь, парь.

— Я могу взять, но немного. Хранить тоже негде. Меня и родственники всем снабжают. У обеих теток свои дома, так что… А тебе, разве, некому отдать? Родителям?

— Да нет никого, — отвечает Дима. — Меня же бабушка воспитывала с двенадцати лет.

— А-а… А где все? — растерянно спрашиваю я.

— Погибли. У нас дача была. Угорели при пожаре. Я тогда был в лагере. Вот так и… остался.

— Ужас какой. То есть… Извини, — я зажмуриваюсь, ругая себя за оплошность. — У меня нет слов.

— М-да, — угрюмо произносит Дима, заполняя возникшую паузу.

И до меня вдруг доходит: Дима не просто бабушку потерял, а лишился последнего близкого человека, и он всё ещё горюет.

— Забери, Свет, ладно? — он прочищает горло, возвращаясь к тому, чтобы сплавить мне часть своего урожая. — Или пропадет. Мне ещё вон с тем надо разбираться, — делает неопределенный жест. — И завтра спи с утра. Я сам. А-то, наверное, думаешь, нахрена подписалась, да? — он чуть улыбается, разворачивая бейсболку козырьком назад.

Но глаза у него печальные.

Приблизившись, я опускаю ладонь парню на плечо.

— Нет. Я так не думаю. Хорошо. Я заберу, — заверяю его.

Ума не приложу, куда мне девать два мешка картошки. Я ее сама редко ем, да и дома толком не готовлю. Наверное, придется везти в погреб к Иринке.

Димина рука тем временем находит мою поясницу.

— Спасибо, что поехала со мной, — он массирует мне спину. — Я тут… — обводит взглядом запущенный двор. — В общем, одному тут не так... интересно.