О том, сколько раз за последние недели я думала о том, что зря отец меня спас во младенчестве, я Вове не рассказываю.

— А своих? Хочешь?

— Куда мне? Есть уже ребёнок.

Вова тяжело вздыхает.

И это что-то новенькое. Сегодня мы общаемся вздохами?

— У тебя когда отпуск?

— Был. В ноябре. Брала, чтобы в больницу ездить.

— Весь отгуляла?

— Не весь. Но мне на работе лучше. — Я снова выпутываюсь из его теплых объятий. — Вов, не надо меня развлекать. Я в порядке. Просто… Если тебя вот такое устраивает… Потому что я больше тебе дать не могу. Ничего... Нечего, Вов.

У Панкратова блестят глаза, и он говорит, что его всё устраивает. А меня устраивает, что его всё устраивает.

Так проходит январь.

А к февралю в состоянии матери происходят ощутимые подвижки.

О полном восстановлении речи, конечно, не идет.

Ощутимые – с учетом её ситуации.

К нам ходит массажистка.

Мать её не любит. Бубнит, морщится, едва увидев, иногда пытается оттолкнуть.

Речь матери составляет набор звуков, отдельные слоги, изредка и не к месту вырываются короткие слова. «Да» и «нет» она выдавливает, но путает.

Мать часто лежит, смотря в стену или перед собой. Иногда плачет – без всякой причины. А порой смотрит на меня, и видно, что узнает и даже понимает, а сама сказать ничего не может.

В такие моменты я тоже, бывает, плачу. От безысходности.

Рука пострадавшей стороны у матери почти не работает. Кисть сжата, пальцы не разжимаются. Нога лучше – может чуть поднять, согнуть в колене.

Встать без опоры – дохлый номер. Садиться без помощи ей тоже тяжело, зато на кровати к марту она уже может сама приподниматься на локте и даже поворачиваться.

На этом видимый прогресс заканчивается.

Заканчивается и март. А жизнь идет. Её, моя, Вовкина.

Панкратов живет на два дома. Чаще ночует у меня. Редко – мы у него.

Но скоро у Вовы начнется дача. Матери нужно будет помогать с посадками.

С Ольгой Васильевной мы познакомились на Восьмое марта.

Вова позвонил и сказал, что она ждет нас в гости.

Я купила ей в подарок новый электрический чайник. Вова как раз собирался заменить старый.

Встретились мы хорошо.

Ольга Васильевна обняла Вову, поцеловала, потом как‑то естественно притянула и меня, и сразу стало ясно, что меня тут и правда ждали.

На столе всё было по‑простому: тарелки с узорами, салфетки, пиала с уксусом – как Вова любит, – ароматная хреновина и зелень горкой.

В центре стола пельмени – домашние, сочные, от которых шёл такой густой, пряный пар, что у меня сразу слюнки потекли.

Мама у Вовы уже в возрасте. Старше моей на девятнадцать лет.

Панкратов поздний ребенок, единственный и очевидно, что долгожданный и очень любимый.

Мне было приятно наблюдать за общением Вовы и его матери. Дико, но приятно.

Как она радуется, словно не может наглядеться на него – такого огромного, взрослого, бородатого мужика – своего сына. Как он улыбается ей – не той широкой, самоуверенной улыбкой, которой когда-то козырял передо мной, а тихой, другой, только для неё, сыновней.

Приходит апрель – не весна, а какой-то прикол.

С ночи город засыпает снег с дождем, а утром гололедица.

Я звоню Вове через пятнадцать минут после того, как мы попрощались у моего подъезда.

Ну как – попрощались?

Панкратов бурчал на меня, чтобы дурью не маялась и ехала с ним. Но я же вся такая деловая…

— Вов, ты говорил, у тебя жестянщик есть, вроде, знакомый? — я начинаю издалека.

— Что случилось?

Накрыв ладонью лоб, разворачиваюсь в сторону “Рено”, которому я въехала в задницу.

Столько лет за рулем. И нате вам, пожалуйста.

— Я тут в мужика въехала.

— Сама нормально?

— Да. Но у меня страховка…

Я не успеваю сказать, что она закончилась еще в марте. О чем я благополучно забыла.

— Где ты? — обрывает меня Вова. — Сейчас приеду. Порешаем.

Два года спустя

Июль

— Хочешь? Поехали, — Вова пожимает плечами.

Нас с Панкратовым пригласили на свадьбу.

Вика выходит замуж. У Даши сыну уже два года.

Я снова общаюсь с тетками и сестрами, но уже не так близко, как прежде.

Как бы я не пыталась быть великодушной, внутри остался осадок. Да, наверное, и у них тоже.

Однажды, продемонстрировав свои не самые лучшие качества, каждый рискует прослыть человеком язвительным и резким.

С другой стороны, вся эта ситуация стала и для меня своего рода показателем того, что особой близости между нами никогда и не было. И я сама себе выдумала то, в чем когда-то так отчаянно нуждалась – в семье.

Теперь они все для меня просто одна большая компания.

Родня без обязательств.

Мы с Вовой в марте ездили к Любе на юбилей.

Сорок пять – баба ягодка опять.

И мне не нравится, как она смотрит на Вову, особенно когда поддаст.

Хоть Панкратов сам в глаза её не видит, очевидный интерес Любы к моему мужчине тоже является одной из причин, почему мы так редко к ним ездим.

И все же я не спешу обрубать все концы с родственниками, как это когда-то сделала мать.

Худой мир всегда лучше.

Я не хочу получать негатив и, в свою очередь, стараюсь не давать того же другим.

Сейчас, спустя два с половиной года после того, как моя квартира превратилась в филиал стационара, все планы порушились, у меня снова достаточно ресурса.

Я черпаю его из вещей, которые раньше меня не привлекали или не сильно интересовали.

Уже второе лето мы перевозим мою мать к Вове на дачу и живем там вчетвером, вместе с его мамой, до самого ноября.

Каждый день я выкатываю мать на веранду, а сама – на огород.

Ольга Васильевна меня всему научила.

Мать так и не ходит толком – падает. Мы возим ее в инвалидном кресле, но здоровой рукой она более-менее и одеться может, и поесть.

Сейчас она сидит в тени под яблоней. Солнце уже повернуло за дом.

Вова заехал на обед. У меня отпуск.

— Я бы съездила, — я ставлю перед ним тарелку с окрошкой. — Ни разу не была на свадьбе. — Панкратов зачем-то перехватывает мою руку и тянет на себя. — Вов, ты чего? — я смеюсь, падая к нему на колени.

— Давай кольцо тебе купим.

Он расправляет пальцы моей правой руки, подставляя под нее свою большую ладонь.

— Зачем?

— Чтоб было.

У Вовы вороватый вид.

Взгляд хитрый, но настороженный.

До меня доходит, что он имеет в виду.

— Вов, ты мне, что ли, предложение делаешь?

— Ну а сколько мы так еще будем мотаться туда-сюда? Я уже не знаю, где у меня дом. Как бродяга живу. Самой-то не надоело?

Я обвиваю его рукой за шею.

— Не знаю. Не надоело. Привыкла уже, — ответив, вижу, как Вова хмурится. Это явно не то, что бы он хотел услышать. — Переезжай ко мне. Ну, насовсем.

Он качает головой.

— Не, надо что-то думать, Свет.

— А что тут думать? — ерзаю у него на коленях. — Объясни.

Не понимаю, что его так грузит.

Ведь мы давно живем то тут, то там, подстраиваемся. Лишь бы вместе.

И Вова с честью вывозил такое положение вещей. Или мне так только казалось?

— Хату с дачей замотаем. Дом возьмем. Свою будешь сдавать, пока не выплатим, — он сходу предлагает готовое решение.

— А как же мама твоя без грядок?

— У нас будет копаться. Да ты тут уже два лета сама все садишь, — справедливо замечает он.

Я обвожу взглядом фазенду, которую так полюбила.

Но я здесь хозяйничаю всего-ничего, а Ольга Васильевна – всю жизнь.

— Нет, Вов. Это не дело. А если она не захочет?

— Не дело… Она внуков хочет дождаться. Она сама и предложила.

Я подвисаю, удивленная такому повороту.

Панкратов с кондачка ничего не делает, а это значит, что он уже давно вынашивал свой план.

Я прищуриваюсь.

— И давно ты это все придумал?

— Давно – не давно, а кручу постоянно. Я так-то не молодею, Свет. Хочется, чтоб уже под жопой что-то капитальное было.