— Очаровательно.

Я фыркаю, вскинув взгляд к крыше террасы.

Вовин рационализм – это что-то с чем-то!

— Что не так сказал?

— Твое предложение.

— Которое? — хмурится.

— Руки и сердца, блин! Кто так вообще делает, Панкратов? — наезжаю на него, надув губы.

— В смысле?

— В смысле, — толкаю его плечом и строю глазки, — нормально меня замуж позови.

— Так это… Нормально же зову, — его губы растягиваются в плотоядной улыбке, а ладонь забирается под подол сарафана. — Давай оформимся. Хочешь, прямо сегодня заяву подадим. Завтра кольцо тебе купим.

— Мне только?

— Я не таскаю. Неудобно.

— Но у тебя же была обручалка.

— Была. Один день носил. На свадьбе, — сквозь зубы отвечает Вова.

Тот факт, что его бывшая – та еще сука, — обсуждению не поддается.

Но это он с ней “не таскал”.

— Тогда мне тоже не надо, — ворчу. — И зачем вообще жениться? Нам ведь и так хорошо.

— А ребенок появится, ты ему что скажешь? Что я тебе кто? Дядя Вова? — парирует он. — Просто я-то и в полтинник могу. А ты? А вырастить потом?

Я знаю, как Вова хочет детей. Видела, как он возился с Дашкиным сыном. Даже не сомневаюсь, что из него получится прекрасный отец.

А вот какая выйдет мать из меня?

— А вдруг я не смогу родить, — с сомнением смотрю на него. — Вдруг не получится.

— С чего это не получится? — ухмыльнувшись, он сжимает мое бедро.

Я качаю головой.

— Как ты заметил, я уже и правда не девочка, Вов. Я тоже не молодею. И… Я не знаю… А если я никогда не стану такой, какой ты хочешь меня видеть? — виновато смотрю на него.

— Херню несешь, Свет, – он издает недовольный стон. — Я хочу тебя, какой увидел. В подъезде твоём, когда ты ступени попой обтирала. Как увидел, так и хочу. Харош ломаться, мать.

Вова прижимается губами к моей шее, потом к щеке. Я улыбаюсь, но на глазах наворачиваются слезы от того, что поднимается изнутри.

Нахлынув, оно охватывает мое сердце жаром и трепетом.

Вы с Вовой не клянемся друг другу в любви. Даже не говорили такого ни разу.

Но я люблю все Вовины нежности, обожаю все его широкие и очень интимные жесты и очень ценю то, как Панкратов эту нашу любовь созидает.

Как и сегодня, он не ждёт подходящего момента, не копит слова до какого-то особенного дня. Он делает любовь будничной, земной, настоящей; не вспышкой, не громким признание на всю улицу, а работой.

Наши отношения – это тихий, упрямый, каждодневный труд, к которому он меня осторожно приучил. Научил. Приручил. Не торопил, но ждал. И я даже сама не поняла, в какой момент поняла, что Вова для меня значит.

Да если бы не он, в моей жизни, наверное, так любви бы и не случилось.

При мысли об этом у меня сжимается сердце.

Я целую Вову в висок, после чего отстраняюсь, чтобы взять его за лицо, и говорю:

— Ты прав, Вов. Давай поженимся.

Я не знаю, что нас ждет впереди. Скажем, через пять или десять лет. Какие еще испытания подбросит нам жизнь. Будет ли у нас дом – такой, чтобы туда всегда хотелось возвращаться нам обоим. Будут ли у нас дети… Я всего этого не знаю...

Но, глядя на мужчину напротив, в одном уверена точно – через пять или десять лет, да сколько угодно, мы будем рядом друг с другом.

Как и в том, что он и есть – моя семья.

Август следующего года

После компактной палаты дома всё кажется таким непривычным – слишком просторно и тихо.

У нас еще и мебели толком нет, стены голые, и от этого по комнатам гуляет гулкое эхо.

До родов мы с Вовой успели частично обставить только две комнаты и кухню. В гостиную он уже без меня купил огромный диван, ковролин и повесил телевизор, диагональ которого в Вовиной бывшей квартире смотрелась впечатляюще. А здесь прямо-таки напрашивается телек побольше.

Побродив по полупустым комнатам, я возвращаюсь в гостиную и вижу, как Кошак, встав на задние лапы, опирается о диван и принюхивается к лежащей в коконе дочке.

— Ну-ка, брысь! Пошел отсюда! — прогоняю его, чтобы не повадился лазить к младенцу.

Взглянув на меня, как на полное недоразумение, Кошак опускает на ковер.

— Да не шугай, Свет, — Вова вступается за него. — Интересно ему просто, кто так сладко молоком пахнет. Эй, Иваныч, иди сюда, — он проводит ладонью по дивану, зовет кота сесть рядом, совершенно не видя в том источника угрозы. Кот снова посылает мне презрительный взгляд, а Вову слушается. Легко, как будто не весит, как ожиревшая болонка, запрыгивает на диван и замирает в ожидании дальнейших указаний. — Смотри, хозяйка твоя приехала. Самая главная. Охраняй, — на полном серьезе объясняет ему Вова.

Я смеюсь над этой картиной, ойкаю и хватаюсь за побаливающий низ живота.

Не иначе, как Вова собрался сделать из Кошака сторожевого кота для нашей дочери.

А что? С него станется.

У моего мужа и рыба запоёт.

Выдрессировать под себя кота Вове ничего не стоило. Тот сам сразу признал в нем хозяина. Я же для него просто обслуживающий персонал.

В тот год я несколько раз создавала посты в группах и просматривала публикации о поиске животных. Но Кошака, как будто, никто и не искал. Так он с нами и остался. Мотался из квартиры в квартиру, из квартиры – на дачу, пока мы наконец, четыре недели назад, в свой дом не переехали.

Вова зовет кота Иванычем, сокращенное от "Котофей Иваныч", говорит, что тот очень умный.

Я так и зову Кошака – Кошаком и по-прежнему считаю его хитрожопым.

— Щенка не выбрал еще? — спрашиваю мужа.

— Нет.

— Ты же смотрел, вроде.

— Да обождем. Маня побольше будет и возьмем, — кивает на дочку. — Чтоб вместе росли. И будут они самыми лучшими в мире друганами.

Вид у Вовки такой трогательный сейчас, что у меня щиплет в носу.

Как же он ждал нашу Машу.

Конечно я тоже её ждала – очень-очень-очень. И я словно не ребенка родила, а сама родилась заново. Всё, что раньше казалось главным, вдруг уступило место одному простому чувству – такому огромному, что у меня в груди не хватает места.

Однако видеть, как сильно тем же самым накрывает и Вову, когда он смотрит на дочь, бесценно.

Это больше, чем счастье. Глубже, чем радость. Сильнее, чем гордость.

Это любовь. И ее во мне столько, что я не сдерживаюсь.

Говорю, что пошла в душ, где тихонько плачу.

Еще с беременности реву по поводу и без, так что ничего удивительного, но Вову не хочу напрягать. Он никогда не принижает мои слезы.

Успеваю и помыться как следует, и высушить волосы. Пока носила дочку, я не стриглась, и те отросли до того самого дурацкого уровня, что распущенными – мешают, а в хвост их толком не собрать.

Вову обнаруживаю в прежнем положении. Он сидит слева от кокона, правая рука закинута на спинку дивана. Уже, наверное, шею свернул, любуясь дочкой.

— Вов, ты возле нее весь день сидеть собрался? — смеюсь. — Она еще часа два точно проспит. Пошли. Я голодная. И ты точно ничего не ел, — зову его в кухонную зону.

Свекровь у меня золотая. Дай ей Бог здоровья. Наготовила нам на несколько дней. Есть и суп, и второе. В заморозке котлеты и любимые “мамины” пельмени.

Я разогреваю для себя куриный суп, а Вове – ароматное азу.

— Наконец-то дома, — сцапав под грудью, Вова прижимается ко мне всем телом. — Какая ты у меня…

Ощупывает живот и бедра.

— Сильно поправилась, да?

— Да где ты поправилась? Задница в ладошку влазит, — что он и демонстрирует. — А тут хоть подержаться есть за что, — сдавливает левую грудь.

— Ай, тише! — шиплю на него. — Просто у некоторых слишком большие ладошки.

— Да я б тебя щас… — он толкается в меня бедрами и целует в шею.

Я прикрываю глаза.

— Можно что-то придумать...

— Да прям. Чё я тебе, варвар какой-то? Восстанавливайся. Наверстаем.

Оглянувшись на него через плечо, я хмыкаю.

— А, может, я сама хочу!

И надо видеть Вовино лицо.