— Давай… — я развожу руками, — немного притормозим, ладно?

Вова мгновенно мрачнеет, откидываясь на спинку и шире разводя колени.

— Не то пальто, значит?

— Вов… — я с укором смотрю на него.

Я зла на Панкратова за то, что он сейчас заставляет меня чувствовать – вину!

Но в чем я виновата?

— Я тебе как… вообще? Нужен? — добивает Вова, глядя на меня крайне взыскательно и неумолимо. — Или так – хвостом повертишь и отфутболишь? Нахрена я тебе, м?

— Я… — выдыхаю.

Мне нечего сказать. Он застал меня врасплох.

В горле – сухо, в груди – тяжело. Я качаю головой.

— Ясно.

Вова поднимается и начинает собираться.

— Вов, ну вот куда ты на ночь глядя? — я начинаю вить вокруг Вовы круги, пока он одевается и обувается. — Мне что извиняться теперь или что?! Господи…

— Решишь что-то – наберешь, — он щелкает замком.

Он ставит меня перед выбором!

Но меня столько не это выводит, сколько то, как он это делает. Грубо и топорно. Самодур потому что!

— Я… Я не решу, — бросаю в сердцах.

Наконец Вова поднимает глаза. В них не злость или разочарование, в них какая-то горькая усталость и тоска, такая щемящая, что я снова начинаю себя чувствовать последней дрянью.

— Хорошо подумала?

Я ощетиниваюсь и складываю руки на груди. Лучшая защита – это нападение.

— А ты мне даешь время подумать?! Ты меня вообще о чем-то спрашиваешь?! Давай съедемся, сдавай хату, тачку поменяем! — понизив голос, подражаю его голосу. — Всё уже решил! Такой молодец, блин!

— Я тебе всё сказал, — бормочет он, разворачиваясь к двери, и шагает за порог. — Удачи.

— Да и пожалуйста! — кричу ему вдогонку.

Сентябрь

— Давай я тебе компотом разбавлю, Свет, — предлагает Люба.

— А смысл? Коньяк от этого не перестанет быть коньяком. Нет. Я так, — салютую тетке стаканом смородинового компота, который она ежегодно крутит в производственных масштабах.

— Ну, давайте! — подхватывает Иринка.

Я гощу у теток.

Иринке сорок три, а сестре ее, Любе, – сорок четыре.

И хоть формально они мне приходятся тетками, у меня с ними больше сестринские отношения. А вот с их дочерьми, моими двоюродными сестрами, наоборот получилось – это я для них больше тетушка, нежели сестра.

Все они живут в поселке, в двадцати километрах от города.

Дочь старшей тетки, Вика, учится в медицинском колледже, на третий курс перешла, а дочка младшей, Даша, – на второй.

Живут девчонки в общаге, но иногда приходят ко мне ночевать. Мы вместе что-нибудь готовим и смотрим телек. И при собственной живой матери ближе них и их матерей у меня и нет никого.

Но так было не всегда.

Мама со своими родными сестрами уже много лет не поддерживает отношения, как и со мной все последние годы. Да ей, кроме мужиков и выпивки, вообще никто не нужен.

Отец самоустранился от моего воспитания, когда я еще даже в школу не ходила.

Из его родни я только бабушку помню, и как пару раз у той ночевала. А потом она умерла, и вход в семью отца мне был заказан. Боялись ее дочери, что я на квартиру буду претендовать.

С маминой стороны я тоже почти никого толком не знала. Она умудрилась в пух и прах разругаться со всеми своими близкими, и даже на похороны родной матери не поехала.

Но Люба с Иринкой лет десять назад сами нашли меня в контакте, и так началось наше общение, которое с годами переросло во что-то, напоминающее семейные узы. Я и правда чувствую себя частью их дружной семьи. И ни тетки, ни их дочери ни разу не дали мне повода в своих ощущениях усомниться.

— Твой-то там что? — интересуется Люба.

Я качаю головой.

— Ничего. Мы всё.

— Етит твою мать! — она таращит глаза. — Светк, этот-то чего? Нормальный ж, говорила!

— Да, нормальный… — я пожимаю плечами. — Предложил жить вместе.

— А-а… — с пониманием тянет Иринка. — Хитрожопый какой! Конечно. Квартира у тебя своя. Машина. Красотка сама. Что б так не жить!

— Да есть у него квартира. И машина есть. Я ж спрашивала, — встревает Люба.

— Тогда в чем подвох, Свет? — хлопает глазами младшая из тетушек.

— Вот и я не знаю, — бурчу себе под нос.

Я до последнего не хотела им говорить, что с Вовой мы разошлись, потому что знала, Люба точно начнет меня песочить. Она меня даже за Сережу тогда отчитала, мол, ну пришел ж в больницу, а ты его сраным веником.

У Любы процветают комплексы матери-одиночки и незамужней женщины, которые подпитывают ее безуспешные попытки построить с кем-то отношения.

А она – не я. В мужчину Люба сразу вкладывается полностью, за что потом пилит уже себя.

— Ты его бросила, что ли? — спрашивает Люба.

— Да зацепились из-за нечего буквально, а потом… — я опускаю ту часть, где Вова предложил мне не просто сожительство, но и практически совместное будущее. — Потом он просто ушел.

— И не звонил? — уточняет Иринка.

— Нет.

— Давно? — интересуется Люба.

— В июле еще. Тринадцатого.

— Так это почти два месяца уже! И молчала, — ворчит она обиженно.

Я снова пожимаю плечами.

— А что говорить?

— Жалеешь? — спрашивает Ира.

— Не знаю.

— Свет, ты замуж хочешь, я не пойму? — бурчит Люба.

— Да не особо. Я уже как-то привыкла быть одна.

— Дурочка – к такому привыкать?! — ругается старшая тетка. — Я вот все еще не теряю надежды. Сколько там, говоришь, Володе?

— Тридцать девять, — я улыбаюсь.

Люба в своем репертуаре: никогда не унывает.

— А я на сколько выгляжу?

— На сорок… три с хвостиком? — дразню ее.

— Дай мне его номер.

— Обойдешься.

Я смеюсь вместе с девчонками, а на душе скребутся кошки.

Правда в том, что я действительно, даже будучи в отношениях, привыкла быть сама по себе.

Я не из тех, кто мечтает, чтобы мужчина заполнил собой все пустоты, чтобы без него день не начинался и не заканчивался. Господи, нет.

Девчонки этого не понимают. Для них отношения – это про то, чтобы быть вместе двадцать четыре на семь, делить всё до последней ложки и засыпать, уткнувшись друг в друга.

Поэтому мне сложно представить, каково это – когда рядом есть кто-то на постоянной основе.

Мои последние, самые продолжительные отношения длились четыре года. Сергей работал по вахте, перевозил строительную технику. Мы толком и не жили вместе, хотя после рейса он сразу мчался ко мне. Мылся, высыпался, стирался, столовался, а потом начинал обзванивать всех друзей-знакомых.

А Сережа был человеком компанейским, и посиделки у одних плавно перетекали в поездку в баню к другим. Когда мы вместе ездили, но чаще он один. Я же работаю, а он отдыхает после рейса. Имеет право. По его логике.

Да я и не возражала.

И вот в одни из его, так называемых, каникул я в больницу попала с острым панкреатитом. Он всего раз навестил меня. Прокуролесил отпуск, а потом снова укатил в рейс. Выйдя из больницы, я обнаружила в раковине немытую посуду недельной давности. И тогда с моих глаз словно шоры сошли. Я поняла, что была всего лишь еще одним Сережиным перевалочным пунктом, стоянкой со всеми удобствами и мною просто пользовались. Я тут же позвонила ему и велела убираться из моей квартиры и жизни навсегда.

Он, кажется, не сильно расстроился.

Впрочем, как и я.

Меня подобный союз, когда никто никому ничего не должен, тоже вполне устраивал.

Возможно, я просто из той категории женщин, кто не создан для семьи… Или я просто… дура.

— Девчонки к тебе на тех выходные собираются ночевать, — сообщает Люба, похрустывая свежим огурцом в салате. — Ты как?

— Пусть приходят, конечно. У меня как раз выходной пятница и суббота.

— Ты с ними построже, Свет, — говорит Иринка. — Мне кажется, Дашка уже того… Не девочка.

— Да прям! — Люба отмахивается от ее предположения.

— Да видно ж сразу. Грудь уже вот. На нос лезет, — Ира добавляет ладонями своей троечке еще пару размеров.