— Что думаешь со всем этим делать? Это ведь твое наследство?

Я разворачиваюсь к дому – деревянной беленной хате с завалинкой и распахнутыми синими ставнями на окнах.

— Ага, — усмехается Димка. — И я не могу от него отказаться, потому что берешь либо всё, либо ничего. А от бабушки, получается, квартира осталась. И эта фазенда вот в довесок.

— Ну смотри, как соседи все классно сделали, — замечаю я. — Молодые или взрослые приезжают?

Имею в виду соседний дом и участок, которые выглядят словно с обложки журнала “Моя прекрасная дача”.

— Ну… где-то твоего возраста, — отвечает Дима. Я прикусываю язык, чтобы в голос не усмехнуться. “Моего возраста” – значит им под сороковник. И Дима все же что-то замечает в выражении моего лица, когда поспешно исправляется: — Да. Молодые. Вообще салаги. — Я смеюсь. Умение съезжать с неудачных тем, кажется, является неотъемлемой частью Диминого шарма. Его ладонь спускается ниже, на мою задницу и слегка пожимает. — Так что там по бане?

— А что по бане? — я отстраняюсь, легонько шлепнув его по руке. — Топи давай.

Мужик с топором – тоже секс.

Я наблюдаю за Димой из открытого окна, пока он один за другим рубит березовые чурбаны.

Ясное дело – красуется.

В хате немного пахнет сыростью, но в целом – чисто и даже уютно.

Повсюду постелены половики и коврики. Есть мягкий уголок эпохи девяностых и пресловутая “стенка”. В то время как остальная часть интерьера еще старше – годов шестидесятых-семидесятых, если не больше.

Комнат две. Гостиная – она же кухня с настоящей русской печкой; и небольшая спальня, где стоит железная кровать и стол.

Кинескопный "Панасоник" сдох. Мобильный интернет показывает “ешку”. Да и связи толком нет. Одна еле живая палка, и та периодически пропадает.

Холодильник “Юрюзань” не работает, о чем Дима меня предупредил еще в городе, поэтому мы взяли нескоропортящиеся продукты. В одном из пакетов я обнаруживаю замороженный шашлык и две холодные от подобного соседства бутылки вина и усмехаюсь.

Кажется, кто-то решил меня напоить. Ну-ну, удачи.

Пока топится баня, мы перекусываем всухомятку и чем попало: маринованными овощами, хлебом, филе индейки, сыром и консервированной кукурузой – в общем всем, что продается в КБ.

Мясо мы решили жарить позже. И лично я налегаю на арбуз. Сейчас самый сезон, а я в этом году только два раза, у теток и когда с Вовой на озеро ездили, его ела. Сама не покупаю.

Когда живёшь одна, приходится часто что‑то выкидывать из еды, потому что просто не успеваешь доесть. Купленный в порыве гастрономического вдохновения пучок зелени уже к середине недели грустно жухнет в холодильнике; йогурт, который собиралась пить по утрам, тихо приближается к границе срока годности, а половина авокадо, торжественно извлечённая из кожуры “на полезный перекус”, стремительно коричневеет; скисает молоко. И хлеб я не беру.

Куда мне целый арбуз?

— Ты идешь? — Дима заходит в дом, чтобы позвать меня в баню.

Он красный и потный. В одних шортах. И грязный, как свинья. Буквально.

— Нет. Иди сам. Я потом, — улыбаюсь в ответ.

— Ну тогда иди первая. Или как хочешь? — предлагает парень.

— Мне без разницы. Но там еще жарко, наверное? Лучше иди ты.

— Ладно. Потом приду потереть тебе спинку, — он снова закидывает удочку.

— Дим, я не буду с тобой трахаться в бане, — отрезаю я достаточно резко.

— Ладно. Понял, — он издает смешок. — Но я тебя, так-то, не трахаться зову, а мыться. Показать там что – кого.

На этот раз краснею я. Мне стыдно за свои слова.

Очевидно же, что и Дима тоже не собирался набрасываться на меня при каждом удобном случае или умолять прыгнуть с порога на его член.

Не думаю, что у Семёнова есть проблемы с тем, чтобы скрасить свой вечер или пригласить кого-то составить ему компанию на выходные. Такие мужчины, обычно, не скучают.

И я не должна была так говорить.

В конце концов, он не пытался пустить пыль в глаза. Он меня не в гостишку привез для разового перепиха, а в дом своих предков по бабушкиной линии. И трахались мы пока оба на поле. Наверное, это о чем-то да говорит.

— Я разберусь, правда, — добавляю я чуть мягче. — У родни есть баня. Так что с этим проблем не будет. Мойся. Не торопись.

— Ладно, — кивает он.

— Дим, мне на сегодня достаточно.

Я кошусь на граненый стакан в его руке – более изящных емкостей под красное вино он в буфете не нашел.

— Просто пригуби, — мягко настаивает он и посмеивается. — За урожай. Я, прикинь, даже не думал, что что-то вырастет.

Улыбнувшись, я забираю стакан и делаю пару глотков сухого. Меня передергивает.

— А зачем посадил-то так много?

— Да, короче… — ухмыляется Дима. — Вообще, это соседи садили. А я так просто приехал, шатался туда-сюда. И тут Макс, ну, который сосед, приходит. Говорит, у них дофига лишней семенной. Надо, типа, спрашивает. Я такой, ну давай. А у самого даже лопаты нормальной нет. Взял лопату и… — его лицо искажается от новых эмоций. — Бабушка сильно болела последние месяцы. Сердечная недостаточность. Четыре недели лежала. Я сиделку нанял. Ну и сам, когда свободен был, — объясняет, будто бы оправдываясь за что-то. — И в последние дни, у нее, видимо, с головой что-то началось. Мозг отмирал. Я не знаю… Она такую чушь несла. То просила вытяжку выключить, хотя та уже пару лет как не работала. То деда звала, кричала, чтобы тот не курил на кухне. А в тот день она мне с утра звонит. Я на работу еду. Говорит, чтоб срочно приезжал за ней и вез сюда. Картошку сажать надо. Что все уже посадили. А мы – нет. Я психанул. Сбросил. И это был наш последний разговор. Я даже не попрощался. Сиделка позвонила через три часа, сказала, что уже… всё. И, наверное, ты теперь думаешь, что я пиздец какой странный, да? — улыбается, но глаза у него блестят от влаги.

Я тяну к нему руку и провожу ладонью по гладко выбритой щеке. Дима не шевелится и смотрит куда-то поверх моего плеча.

— Нет, Дим. Я думаю, что каждый справляется с горем, как может. А на твою долю его немало выпало. Всё нормально. Я не считаю тебя странным. Может, немного с приветом, — шучу, прилагая усилие, чтобы звучать легко.

Мне хочется его утешить. Ведь больше некому. В том смысле, что вряд ли Дима всякий раз разыгрывает эту слезливую драму про умершую бабушку, когда рядом с ним оказывается женщина.

Он выглядит искренним и потерянным. Таким одиноким.

И когда грустная улыбка снова растягивает уголки его губ, делая Семёнова невероятно красивым и трогательным, мое сердце сжимается. Глядя на Диму, я испытываю прилив сильнейшей нежности.

Осторожно, почти невесомо провожу пальцем по его скуле.

Бедный мальчик сублимирует на картошке.

Теперь понятно, зачем она сдалась ему.

Как и то, что Дима винит себя за то, как обошелся с бабушкой в их последний разговор.

И это тоже многое говорит о нем, как о человеке.

Как минимум, что он способен признавать свои ошибки и не просто пробормотать виноватое «прости», а носить эту вину в себе, не пытаясь от неё отмахнуться. В нём нет той дешёвой бравады, когда человек скорее вывернет всё наизнанку, лишь бы не выглядеть слабым. Дима не боится быть неидеальным. И от этого он кажется мне не слабым, а наоборот, до неприличия сильным и мужественным.

Я убираю руку, но тепло его кожи ещё будто держится на кончиках пальцев. Хочется сказать что-то такое, что снимет с него хотя бы часть той тяжести, которую он носит в себе.

— Поцелуй меня, Дим.

Он усмехается, притягивает мое лицо к себе и выдыхает:

— Она еще просит…

У его губ и языка вкус Каберне Совиньон, который он вскоре оставляет на моей шее, плечах и груди. И в том, как он ласкает меня есть какая-то острая нужда. В нём нет ни наглости, как прежде, ни отработанной техники – только эта обнажённая, почти болезненная нежность, от которой у меня перехватывает дыхание.

И, когда возбуждение тяжелым камнем все сильнее давит на самый низ живота, я спрашиваю: