— Конечно. Проходи.

Я всё-таки не сдерживаю улыбку, и Вова ловит её, будто газуя на зелёный.

Забирает пакет, тот валится нам в ноги.

Меня обвивают сильные руки, сжимают талию и тянут на себя. Я по инерции подаюсь вперед и утыкаюсь щекой в брутальную вязку.

— Вов... — лепечу ошарашенно.

— Соскучился… пиздец.

— Славный какой.

Пока я “накрываю поляну”, Вова поглаживает Кошака. Тот сам о Вовины ноги начал тереться.

Дверь в спальне была прикрыта. Видимо, кот лапой ее подцепил, затем прошествовал на кухню и одарил вниманием моего ночного гостя.

— Не славный, а хитрожопый, — хмыкаю, глядя как этот хамелеон урчит, сидя на коленях у Панкратова. — У меня так не кайфовал.

— Кошки – как бабы, себе на уме, — усмехается Вова. — А я всё овчарку хочу.

Я раскладываю на тарелке белый и черный хлеб и туда же мясную нарезку – стол у меня небольшой.

— Почему не заведешь?

— В хату на шестом? И я весь день на работе. Только издеваться над собакеном, — возмущается Вова. — А тебя как звать, шерстяной? — обращается к коту. — Да сядь ты уже, — он тянет меня за запястье.

Я опускаюсь на табурет.

— Кошак.

Вова прыскает.

— Ноль фантазии у хозяйки, да, Кошак Иваныч?

— Так я и не хозяйка. Он ведь чей-то. Завтра отфоткаю и выложу в группах. Вдруг кто-то ищет.

Одарив меня долгим внимательным взглядом, Вова едва слышно шелестит:

— Сердобольная ты шибко.

— Я? — даже теряюсь. — Ничего подобного. Это ты добряк, Вов, — вздыхаю. — Я с тобой… вон как, а ты…

Вова опускает кота на пол и стряхивает с брюк шерсть. Затем поднимается.

— Доброта тут ни при чем, — идет мыть руки. — До печенки ты меня пробрала, Светлана.

Я кручусь на стуле и посылаю Вове провокационное:

— Звучит так себе, если честно.

Если честно – то совсем не так себе, а очень даже трогательно.

Вова вытирает руки, приближается сзади, осторожно касается моего плеча, массирует шею. Я сонно жмурюсь, охотно принимая бережную мужскую ласку.

— Ну, — пожав оба моих плеча, он сдвигается влево и начинает сдирать ногтем фольгу с горлышка бутылки, — если хочешь по чесноку, я сто раз хотел тебя набрать. Или прийти.

Я возвожу к нему лицо.

— Почему тогда не пришел?

— Попервани психанул. Дурака свалял. А потом… — почти беззвучно хлопает пробкой, открывает с дымком, — как-то… — наклонив бокал, наливает игристое. — Смысл? Тебе же не надо было.

Ставит бокал передо мной, садится и наполняет второй бокал апельсиновым соком.

— А теперь что?

— Да хер его знает. В магазе тебя увидел, и на те же грабли. Потеряли пацана, — подняв бокал, приближает его ко мне.

Мы звонко чокаемся.

— Здорово, что ты пришел, Вов.

— Петросянишь меня? — даже не пригубив, он ставит бокал и ревниво проводит рукой по столу, смахивая с него невидимые крошки.

Не верит мне.

— Мне кровью где-то расписаться? — возразив, я тоже ставлю свой и беру его за руку. — Даже не думай. Я тебе рада.

Сжимаю его огромную ладонь.

Вова весь сияет от удовольствия. Его свободная рука скользит мне на коленку, пальцы гармошкой собирают халат, и взгляд такой, что под ним можно согреться даже в минус двадцать.

Я не наряжалась и не красилась. Нарощенных ресниц достаточно, чтобы не выглядеть, как страхолюдина. Да и Вова меня столько раз без макияжа видел.

— Тебе всё идёт, — обласкав лицо, Вова разглядывает мою недавно обновленную короткую стрижку. — Родня хоть с матерью помогает?

— Да так… — пожимаю плечами и тянусь за бокалом.

Рассказывать, как поругалась с тетками, желания нет.

— Я так и понял, — неодобрительно бросает Вова.

— Как ты понял? — задетая тоном, я ощетиниваюсь.

— Как? — он мрачно усмехается. — Кожа да кости одни. Угробить себя решила?

Я поправляю халат на груди, которой нет.

— Просто… Нет аппетита.

— Ты как маленькая, Свет. Ей богу. Масло есть сливочное? — снова встает.

— Было вроде. Вов, что ты собрался делать? — наблюдаю, как он роется в холодильнике. — Вов, я ничего не буду.

— Молока, как всегда, нет, — бормочет недовольно.

— Я не хочу ничего, Вова! — Он находит масло, нюхает его, бедром закрывает холодильник и достает из подставки нож. — Владимир Анатольевич, алё, блин! Ты меня слышишь? — раздражаюсь, потому что меня игнорируют. — Не надо ничего!

Пропустив мое сдавленное верещание мимо ушей, Вова берет кусок белого хлеба, щедро смазывает его маслом. Открывает банку красной икры, горкой наваливает и вручает мне бутерброд.

— Вот. На закусь.

Я закатываю глаза, но бутер все же принимаю.

— Ты прям террорист какой-то! — откусываю. — Ночь на дворе, а он есть заста… Умм… — заткнувшись, мычу от удовольствия.

— Вкусно?

— Ага.

Но мне больше другое в кайф – вот так вот сидеть и инфантильничать.

Знаю, что завтра карета снова превратится в тыкву, а я – в ломовую лошадь. Ну а пока я просто поддатая Светка, которую не мешало бы подкормить.

— Ты также полный день работаешь? — спрашивает Вова.

Он что-то крутит из мюзле.

— Ну да. Сиделка приходит. Где я приезжаю. Меня отпускают. Входят в… — Вова берет меня за руку, и я умолкаю. Панкратов опускает на ладонь стул из проволоки и плакетки от купленного им “Асти”. Благодаря тонкой работе изделие выглядит очень изящно: ажурная спинка и изогнутые ножки. — Какая прелесть, Вова!

Мне становится интересно, как часто в своей жизни он проворачивал этот трюк с намерением впечатлить женщину. А еще до усрачки любопытно, был ли у него кто-то после меня. Но, если спрошу, Вова будет иметь полное право спросить меня о том же.

Не то чтобы я боялась ранить его нежные ретросексуальные чувства... Но мне бы не хотелось. Сегодня, во всяком случае.

— Ты… — я ставлю стульчик на открытую коробку конфет, — чем вообще занимался?

— Осенью баню достроил на даче. Свет там теперь на постоянке. Так что можно круглый год мотаться.

— Классно.

— Погнали как-нибудь? — Вова залихватски мне подмигивает.

Я же больше из вежливости мечтательно вздыхаю:

— Зимняя баня...

Я у него и в летней не была. Хотя Вова звал на дачу, когда мы встречались. Но, как я поняла, там почти все лето живет его мама. Так что не получилось.

Панкратов залипает на экран. По телику идут “Девчата”. А у меня уже зудит при мысли о первой затяжке.

Я зову Вову с собой на балкон. Прошу накинуть куртку, потому что свой хемингуэевский свитер он снял. Но Панкратов игнорирует мою просьбу. Выходит в одной футболке с волчьей мордой во всю грудь.

— И чё это? — косится на меня, пока я подкуриваю.

— Седативное.

— Херней маешься.

— Знаю, Вов.

— Тебе какого на работу?

— Третьего.

— Завтра приходи ко мне.

— Вовка… — давлюсь дымом и смехом.

— Что?

Панкратов приобнимает меня сзади.

— Забыла, как у тебя всё просто.

— Ну дак… Вспоминай.

— Никак, Вов. Я невыездная. Сиделка, которая обычно приходит, не сможет. К ней дети приезжают на праздники. Есть еще пара вариантов, но звать кого-то левого на два часа…

— Почему на два часа? До послезавтра. Я тебя днем заберу, к вечеру на другой день привезу.

— О, это еще проблематичнее.

— Компенсирую же.

— Да я не про это, — мотаю головой. Хотя и про это тоже. Пенсии по инвалидности не хватает на то, чтобы оплачивать матери сиделку. Да, я умею экономить, поэтому пока выкручиваюсь. Но срулить из дома на целые сутки – непозволительная роскошь. — Нет, Вов. Не получится. Да и не горит мне.

— Да ё-моё, — Вове не по душе мои слова. — Я же тебя не трахаться зову. Просто сменишь обстановку. Что-нибудь забацаем в духовке. Киношку посмотрим.

Я проглатываю дым.

Чего?

Я же не ослышалась?

Панкратов предлагает попробовать чисто платонические отношения?

— Нафига тебе этот гемор, Вов? — я усмехаюсь, вспоминая про тыкву и лошадь.