Сегодня просто дурацкий Новый год.

Я дала слабину. Пошла на поводу у собственной прихоти. Расслабилась. Имею право в конце концов.

Только дальше… Смысл?

Но… Черт… Сутки вне дома – звучит, как песня.

— Заеду завтра, — это Вова говорит, когда уходит от меня в районе пяти часов.

Неловкий поцелуй в щеку, а через три минуты – щедрый перевод мне на карту с пометкой “На сиделку”.

Я тут же строчу Вове сообщение.

Я: Вова, ну зачем???

Вова: В смысле

Вова: Мужик я или кто

У Вовы тоже двухкомнатная, но планировка нестандартная. Квадратура, как он и говорил, больше, и ремонт – объективно – кучерявее, чем у меня. Вова нигде не преувеличил.

Сначала я залипла в прихожей. Она частично выполнена из стеновых панелей под массив дерева, частично – из реечных.

Заходишь в квартиру, и ощущение того, что находишься в многоквартирном доме, моментально исчезает.

В гостиной и спальне тему с деревом продолжают открытые стеллажи, тумба, имитирующая камин, кровать с деревянным каркасом и изголовьем, комод и шкаф.

Везде, кроме кухни, ламинат.

— Вов, ты какой-то подпольный олигарх, я не пойму? — понимаю, что вся эта красота влетела Вове в копеечку.

— С чего такой вывод?

— У тебя охрененно дорогой ремонт.

— Ну а чё ты хотела? Столько лет делал.

— Сам?

— Сам.

— Обалдеть.

И кухня у него такая, что я натурально начинаю завидовать. А еще в ней чисто, как в операционной.

Впрочем, последнее можно объяснить.

— Ты тут готовишь вообще?

— Редко.

Встроенная духовка блестит изнутри и снаружи. Такое впечатление, будто в ней ни разу ничего не пекли и не жарили.

Моя выглядит в разы хуже.

Впрочем, не потому что я часто ее использую. Такой она досталась мне от прежних хозяев. У Вовы же все как-то печально-девственно. И когда он говорит: «Сама тут хозяйничай», — я даже преисполняюсь какого‑то странного, почти неловкого чувства. Будто мне доверили не просто кухню, а что-то очень личное – продемонстрировали свое одиночество, упакованное в идеальную фурнитуру и доводчики, которые щёлкают тише шёпота.

И эта безупречная чистота вдруг кажется не признаком хозяйственности, а чем-то другим – тишиной, которую годами никто не нарушает. Ни пригоревшего масла, ни крошки на столешнице, ни чашки, забытой у раковины. Всё на своих местах.

Теперь я даже не уверена, что Вова водил сюда других женщин.

То есть, скорее всего, водил, конечно, но те у него явно духовкой не пользовались.

— Я с весны до осени на даче, в основном, живу, — объясняет Вова, видимо, заметив мое замешательство. — Если бы там снег по улице чистили, то и насовсем бы перебрался. Но там тупик. Не чистят ни хера. Какую зиму можно проехать, а какую завалит по самые помидоры. Пешком до погреба хожу. А самому, считай, чтоб чистить, трактор надо покупать.

— А квартиру бы? Сдавал?

— Да продал бы.

— Жалко. Ты же всё под себя делал.

— Ясен пень, — уперев руки в бока, Вова кивает и осматривает кухню так, словно видит ее впервые. — А теперь что тут делать?

И… я правильно понимаю? Это у него что-то вроде сублимации – облагораживать пространство вокруг себя?

После того, как мы расстались, Вова доделал баню, хотя, пока встречались, он не говорил, что доводит ее до ума.

Но время, деньги и усилия, вложенные в квартиру, не идут с этим ни в какое сравнение.

Это же как херово ему, получается, было после развода?

Я смотрю на Вову и проникаюсь к нему чем-то новым – острым, почти звенящим пониманием. И ощущаю что-то невероятно ценное и хрупкое, как тонкое стекло – чувство собственной нужности и значимости.

Мне хочется сесть и разреветься, но я лишь потираю щекочущий нос и отворачиваюсь под предлогом того, что еще не оценила вид из окна.

Первое января. Во дворе так тихо, как бывает только в большие праздники, когда весь город одновременно выдохнул и замер.

Под окнами расположена детская площадка, укрытая ровным слоем снега. С утра мело.

Вова ведь и летом меня звал к себе домой, на дачу. Но тогда я, выходит, совсем его не знала, не понимала или не хотела понимать.

У меня была моя собственная, свободная, такая охренительная жизнь.

Я была как та кошка, которая гуляет сама по себе. При этом я обожала свою квартиру, где сегодня осталось мое самоуважение. Теперь дома тошно, хоть беги. Я кажусь себе такой жалкой.

Приперлась к влюбленному мужику поиграть в семью, лишь бы свалить от парализованной матери.

— Вот. Она уже замаринована, — Панкратов достает из холодильника пакет с мясом.

Я быстро моргаю и оборачиваюсь к нему.

— Индоутка в маринаде “Прованс”, — сипло читаю с вакуумной упаковки. — А это больше индейка или утка? — мелю, что попало, чтобы скорее переключиться с самоуничижительных мыслей. — Их, типа, скрестили?

— Ты чё, мать? — Вова давится смешком. — Это сама по себе птаха так-то.

— Конечно же нет, — уверенная в своей правоте, я возвожу глаза к потолку.

— Да я тебе говорю! — фыркает Вова.

Я беру телефон, чтобы разубедить его, и попадаю впросак.

Оказывается, индоутка – это самостоятельная птица. Научное название – мускусная утка. Единственная в своем роде. Её дикие популяции до сих пор обитают в Центральной и Южной Америке.

Век живи – век учись.

— И правда, — я сконфуженно прикусываю язык. — Да как так-то? А я всю жизнь думала, что это гибрид.

— Гибрид, — Вова усмехается и самодовольно хмыкает. — Не верит еще. — Он приближается сзади и стискивает под грудью. Его тяжелая голова с покорностью верного пса опускается мне на плечо. — Будешь хандрить, Свет, мне все-таки придется тебя трахнуть. А я б тебя сперва покормил.

Закинув голову назад, хочу рассмеяться.

Наши лица соприкасаются. И Вовин голос, тепло его щеки и крепкие объятия вдруг отзываются во мне чем-то настолько щемящим, что мой смех обрывается, едва достигнув гортани. Я теряю весь воздух, обмякаю, мои руки падают вдоль туловища.

Я начинаю рыдать. Сука. В голос.

Я получаю от Вовы то, что мне сейчас так необходимо.

Руки, готовые укрыть и сберечь. Согревающее присутствие. Тихий заботливый голос, даже если он просто повторяет мое имя.

— Свет…

Я отчаянно трясу головой, заливая слезами Вовину футболку.

Прямо здесь, уткнувшись ему в грудь, я наконец-то могу быть не двужильной, не привыкшей получать от жизни пинки, не вечно справляющимся со всем бульдозером, а в конец измученной, разбитой и уставшей.

И Вова не ободряет меня, не говорит, мол, лан, не кисни, чё ты, а просто держит и крепче прижимает к себе, когда мои рыдания заходят на новый круг.

Я плачу циклично.

Сначала тихо, почти беззвучно. Просто слёзы катятся сами по себе. Затем волна накатывает сильнее, и я уже не сдерживаю всхлипы. После чего меня снова прорывает. И так по спирали, где каждый виток уводит глубже. На первом я горюю о том, во что превратилась моя жизнь. На втором – о том, чего в ней не случилось. На третьем – обо всем сразу.

— Свет… — снова зовет меня Вова.

Под его тяжелой теплой ладонью, поглаживающей по спине, дрожь понемногу стихает.

Я не хочу, чтобы он меня отпускал. Не хочу думать о том, как снова вернусь домой. Но еще больше я не хочу, чтобы Вова решил, что я им пользуюсь. Что я с ним только потому, что мне хвост прижало. Ведь всё так и выглядит.

Я начинаю корить себя за проявленную слабость, и когда слёзы наконец становятся реже, а плечи уже не вздрагивают при каждом вдохе, отстраняюсь.

Вова вытирает мои подсохшие щеки, на которых стянуло кожу. У самого абсолютно несчастный вид.

Мое сердце обливается кровью. Я не хочу делать его несчастным.

Он отпускает меня, чтобы оторвать бумажное полотенце.

— Держи.

— Пойду умоюсь.

В ванной я закрываюсь. Включаю воду, а сама сажусь на край и высмаркиваюсь в бумагу.