— А… Не… Ну если так…

Думаю, он уже представляет меня с голыми сиськами и своим членом во рту.

Тогда я полностью к нему разворачиваюсь, обвиваю за шею и тянусь, чтобы поцеловать.

— Если честно, Панкратов, то я ничего не хочу. Всё болит. Хочу есть и спать. Так что терпи, казак.

— Да я-то чё…

Мы сливаемся в поцелуе, после которого я ворчу, чтобы Вова пока меня так больше не целовал. Наверное, мне показалось, но как будто матка стала сильнее сокращаться.

Ну его нафиг с его поцелуями.

— Мама завтра прийти хочет. Помочь, туда-сюда, — сообщает Вова уже за столом.

— Конечно. Сегодня могла бы с нами поехать.

— Ну ты же сказала, что сама искупаешь. Она и не хотела мешаться.

— Ну когда мама нам мешала? — возражаю я.

— Это ты её спроси.

— Вы тут как?

Я киваю на стену, за которой располагается “материна комната”, как при покупке дома нарек ее Вова.

Мы с ним тогда чуть не развелись.

Я хотела сразу такой дом, чтобы заехать, жить и что-то делать потихоньку. Мечтала, как всю беременность буду обустраивать наше жилище.

Ага. Размечталась.

Панкратова вторичка не устраивала. То дом старый, то построен не по уму.

По уму – это на века, по-панкратовски.

Но я сразу сказала, что не собираюсь всю жизнь жить на стройке. Мы пришли к компромиссу. Купили новый дом с предчистовой отделкой.

Мужу тут делать – заделаться. По итогу пока та же стройка. Во дворе черт-те что. И с огородом я ничего не успела, потому что переехали поздно.

— Нормально, — отвечает Вова. — Ну она правда беспокойнее без тебя. Телек ей не нужен. Всё на ворота сидела смотрела. И есть толком не ела. Потеряла тебя. Как ребенок же.

Я уже заходила к матери, когда приехала.

Как и прежде, та, встретив меня, не выдала никаких особых эмоций.

И, надо полагать, что у нее стресс.

Вову мать не то чтобы побаивается, но в его присутствии она никогда не капризничает и даже как будто бы способна на большее.

Не знаю, что именно так срабатывает – отголоски женского начала или желание продемонстрировать нам, что она тут, живая, она все видит и понимает, что для нее делают. Но, когда Вова, бывает, заходит домой и говорит ей: “День добрый”, – она словно вся подсобирается изнутри.

А тут и дом новый, и я почти на неделю пропала, оставив ее на Вову и сиделку. Помощниц мы давно не вызывали. Справлялись своими силами. Только Вова же не будет помогать ей мыться. Знаю, он бы и не побрезговал, но это уже перебор для мужчины, будь он хоть каким замечательным.

— Давай ей Маню покажем, — предлагает мой замечательный муж, когда дочь просыпается. — Удивится – нет?

Он выкатывает мать из ее комнаты. Я сижу с дочкой на руках и кормлю ее грудью.

Как я и думала, на лице матери нет ни признаков радости, ни удивления. Но она слегка наклоняет голову и смотрит по-настоящему внимательно. После чего поднимает руку, чуть вытягивает её вперёд и снова опускает.

О чем она думает? Чувствует ли что-то? Даже не представляю.

Но меня вдруг посещает одна пронзительная мысль, что если бы не она, не было бы меня и моей девочки тоже не было.

А мира, в котором нет нашей Маши, я уже себе просто вообразить не могу.

— Вот… Смотри… — говорю я, переглядываясь с Вовой. Глаза у меня опять на мокром месте. — Это дочка наша. Маша. Моя и Вовина. Твоя внучка. Ты теперь бабушка… мам.

Пять лет спустя

Владимир

— Ты есть будешь? — стоя по ту сторону кухонной стойки, Света сверлит меня тяжелым взглядом.

— Нет. Потом, приеду.

— Как хочешь.

Поджав губы, жена демонстративно швыряет прихватку в угол столешницы. Затем разворачивается к мойке, где продолжает греметь не домытой после готовки посудой.

После вчерашнего не знаю, как правильно к ней подступиться.

Всегда знал. А теперь... С чего начать?

Ведь Света все правильно сделала. Разве я бы на ее месте поступил иначе?

Когда уже ключи от тачки с полки хватаю, доходит, что дома пахнет солянкой.

Жена ее только для меня готовит. Сама копчености не ест. Маня и подавно на дух не переносит подобное варево.

Морщусь, пиля себя за собственную недогадливость. Жена ведь первая пошла на примирение. Надо было сесть и поесть, уважить ее. Глядишь и отошла бы.

Бросаю взгляд на часы. Время поджимает.

— Я поехал, Свет. Купить что-то надо?

— Да нет, вроде.

— Позвонишь, если что, — толкаю в ухо гарнитуру.

Резкий хлопок дверцы шкафа звучит как точка в нашем первом за сегодня разговоре.

Она не спрашивает, куда я, как обычно. А это значит – обидел я ее капитально.

Сажусь в машину, щёлкаю ремнём, но не завожу сразу. Пальцы сжимают руль. Перед глазами стоит расстроенное Светино лицо. Мысленно ставлю себе зарубку заехать в цветочный.

В офис страховой приезжаю за десять минут до назначенного времени. Девушка за стойкой предлагает мне подождать в фойе и выпить чай-кофе. У них тут кулер стоит. Наливаю себе воды. Телефон от нехер делать проверяю.

На заставке Света с Маней в нашем саду.

Жене недавно приспичило устроить домашнюю фотосессию. Она и фотографа профессионального пригласила. С дочкой они надели одинаковые голубые платья, а меня за день до этого Света потащила в торговик.

Выбрала в тон их нарядам рубашку, еще до кучи штаны белые и мокасины.

Я таким фраером себя только после армейки чувствовал, когда дембельнулся, накупил себе всё новое и пошел девок гулять.

Не люблю я это – шмотки покупать, примерять. Да было бы еще на что бабки спускать. А то – фотосессия.

Но сейчас, гоняя каруселью рабочие столы на мобильном с фотографиями жены и дочери, понимаю, какая же Светка у меня молодец.

Фотки яркие, сочные. Дом на заднем плане.

Вот продаст его Маня когда-нибудь, а так хоть на память останется.

— Добрый день, Владимир, — по мою душу приходит рыжеволосая в зеленом костюме. — Меня зовут Евгения. Пройдемте?

Поднимаюсь со скрипучего под кожу дивана и киваю страховщице:

— День добрый.

Она меня в свой кабинет приглашает. Окон нет. Клеть-клетью.

— Присаживайтесь, — Евгения указывает на стул напротив своего стола, сама садится чуть под углом, не загораживая собой бумаги, но и не отгораживаясь ими. Открывает тонкую папку, кладёт сверху ручку, смотрит по-деловому: — Я тут подготовила несколько вариантов под разные жизненные ситуации. Но лучше сначала вы расскажете, что для вас в приоритете.

— Для меня главное, — вздыхаю я, — чтобы в случае чего семья не осталась одна разбираться с проблемами. Хочу понять, какой пакет закроет самые острые риски, но чтобы без лишних допов и наворотов.

Евгения дежурно улыбается и делает глоток воды из спортивной фляги, а после долго и подробно расписывает про рисковое страхование.

Когда семнадцать лет назад брал ипотеку, даже не заморачивался с тем, какой мне втюхали полис. А сейчас все выслушиваю внимательно и расспрашиваю дотошно.

Евгения почти каждые минуты три к бутылке прикладывается. У нее уже как навязчивое что-то. Но нынче же модно – вода литрами, осознанность, баланс-хуянс…

Потирая бороду, давлю усмешку, когда страховщица в очередной раз отщелкивает крышку.

Пьет и уже на кураже переходит от рискового к накопительному, и так ее прет на одной воде, будто она мне не про выплаты и исключения, а про идеальный образ будущего рассказывает.

— Вы создаете капитал, который будет работать на вас…

Я снова не сдерживаю смешок. Обоссаться и не встать. Мне бы знать, какую лучше соломку под жопу подстелить, а она про какой-то капитал втирает. Мавроди в юбке. Мля.

Консультируюсь еще минут десять, пока не останавливаюсь на самом приемлемом из вариантов.

В машине набираю жене.

Сама же теперь не позвонит. А ведь по-любому что-то домой надо.

Я: Точно ничего не надо

А Любимая: Сметану. Закончилась.

Я: И всё