— Общался, — строя глазки, поправляет меня Дима. — А сейчас я только с тобой. Думал, это понятно. — Кончики его пальцев продолжают гладить мое обнаженное плечо. И снова этот взгляд – до мурашек. — Ревнуешь, Свет?

Я чуть отстраняюсь.

— Нет, Дим, я не ревную. И ничего тебе не предъявляю. Даже в мыслях нет. Я просто хочу понять, куда нас всё это заведет. И надо ли это нам обоим, — взглядом и тоном даю понять, что больше не шучу.

— Мы просто трахаемся. Так, по-твоему? — с вызовом бросает Дима.

— А по-твоему?

— Я первый спросил.

— Мы любовники, да, — говорю, как есть.

Димка проводит ладонью по шее и груди и обвивает меня за талию, дергая на себя.

— Я не против такого расклада, — его взгляд темнеет. — Повторим?

Он мягко толкает меня, укладывая на спину и забирается сверху.

Коленом врезается между бедер, раздвигает их. Зацеловывает шею, так страстно, как будто что-то доказывает, и у меня дух захватывает.

Из горла вырывается прерывистый вздох. Дима проводит пальцами между моих ног, явно проверяя, влажная я или нет.

Пока нет.

Но я чувствую его твердый член.

Потирая пальцами, Дима целует меня в губы, жадно толкаясь своим языком. Я держу глаза закрытыми, теряясь в нежности поцелуя и наслаждаясь лаской, пока не начинаю разнузданно ерзать под ним, мокрая и дикая от желания, молящая его скорее трахнуть меня до потери пульса.

Я так и лепечу:

— До потери пульса, Дим…

Он зачехляется и заполняет меня сразу, одним глубоким плавным толчком, и не останавливается, пока мой мозг не коротит, в глазах не темнеет, и я не начинаю скулить, как последняя сучка.

После секса Дима обнимает меня, стискивая под грудью, засыпает сразу. Почти мгновенно вырубается, будто в сознании у него выключателем щёлкнули.

Слышен мерный звук его дыхания. А я лежу, всматриваюсь в полумраке в узор на обоях. В голове – карусель.

Спит Семёнов очень тихо, даром что имеет привычку перетягивать на себя одеяло. Буквально. Но так эту проблему можно решить. Купить ему второе одеяло или достать плед.

Я пытаюсь представить, каково это – просыпаться с ним каждое утро, каждую ночь делить постель. Жить вместе – как пара, как партнеры. И ничего не вижу – ни наших будней, ни ссор, ни совместных занятий; не в моменте, а в рутине.

Что я вижу?

Да примерно то, как мы провели вместе эти полтора месяца: на мне только “Злато скифов”, а на Димке – форменный галстук с закрепкой. Много секса. Много веселья.

Но что, если рано или поздно он в меня влюбится? А если уже?

Он не должен во мне увязнуть. Надо что-то с этим делать.

— Тебя и не узнать.

— А ты всё такой же.

Мы с Лядовым обмениваемся долгими изучающими взглядами.

На самом деле, он не “всё такой же”. Я всего лишь поддерживаю разговор.

И не имею ни малейшего понятия, какой он теперь: что он любит, что не может терпеть, над чем смеется или что его злит.

Да я и не претендую.

Знать своего мужа – законная прерогатива его супруги.

Мне известно лишь, что пару раз в год Дима с семьей приезжает в родной город, чтобы погостить у своих матери и деда; и что у них двое сыновей-подростков.

Иногда он заходит в “Мегатех”, чтобы также навестить свой бывший коллектив. Но по какому-то странному совпадению меня в дни его посещений на работе не бывает. И так вышло, что мы не виделись тринадцать с половиной лет.

Дима возмужал, в плечах прибавился и в талии. Но ему чертовски идет его возраст, а нити серебра на темных висках придают особый шик шарму зрелого самодостаточного мужика.

Сорокатрехлетний Лядов – это дерево, которое только набрало силу: ствол толще, ветки увереннее, и в каждой проистекает ровный ток жизни успешного и счастливого человека.

Короче, самый сок – на мой нынешний вкус.

Я понимаю, что разглядываю своего бывшего соседа с привилегиями дольше положенного. Но делаю это не игриво, как когда-то, без флирта и подспудных восторга и сердечного трепета. Я уже и забыла, каково это – так писаться по кому-то кипятком и так сильно хотеть взаимности. И сейчас этого не происходит. Мною движет банальное женское любопытство.

И мне интересно, что он видит в свою очередь.

“Тебя и не узнать” – это комплимент или тоже фигура речи, призванная поддержать беседу?

— Твои где? — спрашиваю, когда пауза, как мне кажется, немного затягивается.

— Мы вдвоем приехали, — Дима оглядывается и смотрит в направление лестницы, ведущей на второй этаж, где арендует торговые площади магазин парфюмерии. — В позапрошлом году тоже заходили, ты на выходном была.

— Наверное, — я неопределенно пожимаю плечами. — Вы одни? Без детей? В гости к дедушке?

— И прадедушке, ага, — с усмешкой роняет Дима. — Да забрать его хотим. Насовсем. Еле уболтали.

— Ну вот, — я печально вздыхаю – не деланно, а искренне. — Увозите последнего джентльмена этого города.

— А что делать, Свет? — Дима отражает мою грустную улыбку. — Восемьдесят шестой пошел. Сдает уже. То трубку по полдня не берет. И мы там, как на иголках. И мама из-за него не может ближе к нам переехать.

Я киваю:

— Да всё понятно, Дим.

Он снова оглядывается и на этот раз разворачивается всем корпусом, когда видит свою жену.

— Света! Здравствуй! — к нам приближается Надя с приветливой улыбкой на губах. — Как хорошо, что мы тебя застали!

— Привет, Надь! — я тоже на полном энтузиазме приветствую ее.

Мы даже обнимаемся, как старые добрые приятельницы, хотя это не так.

Надя недолго была моей клиенткой – делала у меня маникюр; а я – её протеже.

Если бы не Надя в своё время, я бы сейчас тут не стояла и не являлась заместителем директора салона, который она когда-то сама возглавляла. За что я ей очень благодарна – не за то, что взяла меня на работу, а за то – что во мне разглядела – потенциал; за то, что в меня поверила.

То есть, я бы, конечно, без нее не пропала. Без работы никогда не сидела. Но отрицать, что я оказалась именно в этой жизненной точке с ее легкой руки, отрицать будет глупо.

— Что нового в нашей богадельне? — спрашивает она, обводя взглядом торговый зал.

Я закатываю глаза.

— Я тебя умоляю.

— Почти все новенькие, да? — интересуется она.

— Да.

Мы разговариваем еще минут десять обо всём и ни о чём, как это обычно бывает у людей, которые давно не виделись и обсуждать им, кроме каких-то общих знакомых, нечего.

Во всяком случае – с Надей.

А с Димой… Нам просто нечего обсуждать.

Он всё сказал в тот день, когда сообщил, что уезжает.

И сейчас Лядовы здесь не из-за меня. Думаю, тянет место, где завязался их бурный роман.

Если бы мне тогда сказали, чем всё закончится, я бы долго смеялась. Однако едва ли не главный бабник нашего города взял и остепенился.

Я задерживаю на его супруге взгляд.

А вот Надя постарела. У них с Димой разница в десять лет. Ей было сорок, когда они познакомились. Получается, что ей уже пятьдесят четвертый.

Да, черты ее лица всё еще красивы, и видно, что она следит за собой, но всё же талия после двух беременностей заметно поплыла, а в уголках глаз и губ кожу прорезают морщинки, от которых уже никакая сыворотка не спасет.

Я моложе Нади на восемнадцать лет и, объективно, привлекательнее. Я и тогда была… Но он предпочел её, всё бросил и уехал.

Знаете, каково это – делать вид, что ты не ждешь взаимности от человека, рядом с которым не можешь нормально дышать? Улыбаться и изображать, что ни на что не рассчитываешь, когда кроме него никого и ничего не видишь? Что у тебя нет сердца, только – тело?

Это больно. А самое изматывающее – не сама боль, а бесконечная работа по её сокрытию.

Только я была готова заложить свою душу только за то, чтобы еще и еще продлить эту сладкую мучительную агонию. А Дима взял и влюбился. В Надю.

Я потом долго из этого выбиралась, даже не смотрела на парней. Так тошно было. Но все что нас не убивает… Я это пережила. И никогда не думала, что однажды вдруг сама окажусь на месте Лядова и буду разбивать кому-то сердце, что даже переплюну его и стану такой закостенелой и пустотелой – ненамеренно, а просто потому что по-другому уже не могу. Не знаю, не помню – как. Словно из меня однажды с корнями всё выдернули, и там с тех пор ничего не растёт.