Евгений Дога. Вальс из фильма «Мой ласковый и нежный зверь».

— Мам, — сказал Миша. — Ты чего остановилась? Там дальше про атомный реактор.

— Сейчас, зайчик.

Я дочитала ему про атомный реактор. Я не помню ни одного слова из того, что прочитала. Миша уснул на середине главы, обняв книжку, а я сидела на краю его кровати, в темноте, и держала в руке телефон, экраном вниз, как держат что-то горячее.

Этот вальс я выбрала семь лет назад. Тайно, сюрпризом. Однажды, в самом начале, Макс рассказал мне, что под эту музыку его дедушка с бабушкой танцевали на своей серебряной свадьбе, а он, маленький, сидел под столом и смотрел на их ноги, и это было самое счастливое, что он помнил из детства. Он рассказал это один раз, мимоходом, и, наверное, сам забыл, что рассказал. А я запомнила. Я заказала музыкантам этот вальс на первый танец и никому не сказала. Никому, кроме свидетельницы, которая должна была знать тайминг, потому что ей надо было вовремя подать мне знак.

Я сидела в темноте, и Миша сопел рядом, и у соседей за стеной бормотал телевизор, и я думала только одно.

Совпадений не бывает три подряд. Одно бывает. Два бывает, если очень не повезло. Три это уже не совпадение. Это план.

Только я не понимала, чей и зачем.

Глава 4. Дегустация

*До свадьбы 26 дней*

Тётя Валя с третьего этажа сидела с Мишей по понедельникам и четвергам, когда я задерживалась, уже два года, и за два года ни разу меня не подвела. Ей было семьдесят три, она всю жизнь проработала учительницей начальных классов в школе на Медицинской, у неё были внуки в Москве, которые приезжали раз в год, и Мишу она любила той осторожной, немного виноватой любовью, какой любят чужих детей те, кому своих не хватает рядом. Она учила его читать по слогам, когда ему было пять, и это она, а не я, подарила ему первую книжку про Арктику, с медведями на обложке. Так что если по справедливости, то в полярниках была и её вина.

В понедельник, двадцать шестого, в четыре часа дня, она позвонила мне и сказала, что давление двести на сто десять, что скорая уже едет и что она очень извиняется.

— Тётя Валя, господи, какие извинения. Вам что-нибудь нужно? Я приеду.

— Не надо, Катенька, у меня Люда из шестой квартиры, она медсестра. Ты работай. — Голос у неё был слабый и сердитый одновременно, она ненавидела болеть. — Только я Мишеньку сегодня не смогу. Прости меня, старую.

Дегустация в «Усадьбе на Откосе» была назначена на половину седьмого. Шеф-повар Арсен, который готовил там последние пять лет, приготовил для нас девять позиций горячего, шесть закусок и три десерта, и пробовать всё это должны были молодые, их мама и я, потому что я отвечала за то, чтобы гости потом не жаловались. Перенести было нельзя: Арсен в среду улетал на неделю в Ереван на свадьбу племянника, а без дегустации он меню не утверждал, такой у него был принцип. А меню надо было утвердить до конца мая, чтобы успеть закупиться.

Я обзвонила всех, кого могла. Мама жила в Кстово и сама в этот вечер была на смене в больнице, где работала старшей медсестрой. Зоя Петровна вела вечером банкет у своей подруги в кафе на Ковалихе, подрабатывала по старой памяти, и отпроситься не могла. Тёма Соловьёв, с мамой которого мы иногда оставляли детей друг у друга, уехал с родителями на дачу. Девочка-студентка, которая иногда сидела с Мишей за пятьсот рублей в час, не взяла трубку.

В шесть я забрала Мишу из сада и сказала ему:

— Зайчик, сегодня ты поедешь со мной на работу. Там будет очень вкусно и очень скучно. Ты должен сидеть тихо и ничего не трогать.

— А там есть медведи?

— Там есть повар, который делает торт с шоколадными шариками.

Миша подумал и согласился, что шоколадные шарики это почти как медведи. Он взял с собой блокнот «ПАЛЯРНИКИ», три карандаша и книжку про ледокол, и всю дорогу в такси читал мне вслух, по слогам, водительское удостоверение, которое висело у водителя на зеркале, пока водитель не начал смеяться.

Правило организатора номер четыре: если что-то может пойти не так, оно пойдёт не так именно в тот день, когда ты к этому меньше всего готова. Я придумала это правило на третьей неделе работы в «Жасмине», когда у невесты за час до выезда порвалась молния на платье, а у нашей швеи в этот момент рожала дочь. С тех пор я всегда ношу в сумке иголку, нитки трёх цветов и булавки. Но запасного ребёнка, к сожалению, в сумку не положишь, и запасной тёти Вали тоже.

Миша увидел усадьбу из окна такси и сказал «ого». Он вообще редко говорил «ого», в основном про ледоколы и про северное сияние на картинках, так что усадьба, видимо, произвела впечатление. Белые колонны, чугунная ограда, клумбы с тюльпанами, уже отцветающими, и над всем этим огромное небо над Волгой, с длинными розовыми облаками, какие бывают только в конце мая перед тёплым вечером.

— Мам, это дворец?

— Это ресторан.

— А почему как дворец?

— Потому что люди хотят на свадьбе чувствовать себя королями.

— А ты чувствовала себя королём на своей свадьбе?

Он спросил это просто так, между делом, вылезая из такси и поправляя рюкзак. Он знал, что у меня не было свадьбы. Он знал, что папа полярник и что мы «не успели пожениться, потому что папу срочно вызвали на полюс». Это была одна из тех подробностей, которые я придумала на ходу три года назад и которые потом стали частью большой и стройной легенды, как пристройки к старому дому, которые со временем уже не отличить от основного здания.

— Не успела, — сказала я. — Пойдём, нас ждут.

Нас ждали в Малой гостиной, рядом с кухней, где Лариса накрыла стол на пять персон: белая скатерть, приборы, бокалы, карточки с номерами блюд. За столом уже сидели трое. Алина, в светлом брючном костюме, с собранными в низкий хвост волосами, листала что-то в телефоне. Рядом с ней, с краю, сидела Вера Павловна, маленькая, седая, в синем платье с белым воротничком, и опиралась обеими руками на трость, поставленную между колен. А Макс стоял у окна, спиной к двери, и говорил по телефону что-то про арматуру и сроки поставки.

Я вошла и сказала: «Добрый вечер», и все трое обернулись.

Миша вошёл следом за мной, держась за мою руку, и тоже сказал: «Добрый вечер», потому что я учила его, что со взрослыми надо здороваться.

Я видела всё, что произошло потом, одновременно, как на мониторе с камер наблюдения, где сразу четыре окошка и в каждом что-то своё.

Алина опустила телефон и улыбнулась. Улыбка у неё была широкая, радостная, слишком быстрая, будто она заранее держала её наготове, как зонт, который раскрываешь, едва упадёт первая капля.

Макс медленно опустил руку с телефоном и сказал в трубку: «Я перезвоню». В лице у него ничего не изменилось, совсем ничего, только он перестал моргать.

Вера Павловна смотрела на Мишу.

Я не видела её семь лет. Последний раз мы виделись за неделю до девичника, когда она пригласила нас с Максом на пироги и подарила мне фамильные серьги с гранатами, которые ей достались от матери, а той от бабушки. Я их потом вернула. Отдала Максу, когда собирала его вещи, оставшиеся у меня, и сложила в коробку вместе с его зубной щёткой, свитером и зарядкой от телефона, и оставила эту коробку у него под дверью, через неделю после того дня, когда сидела на лестнице два часа. Я не знала, дошла ли коробка до него или её кто-то утащил. Я не знала, вернулись ли серьги к Вере Павловне. Я не спрашивала.

Она сильно постарела. Правая сторона лица у неё была как будто чуть-чуть ниже левой, и правая рука лежала на трости неподвижно, а левая сжимала набалдашник так, что побелели костяшки. И она смотрела на Мишу, не мигая, долго, так долго, что Миша заметил и спрятался за меня наполовину.

— Здравствуйте, Вера Павловна, — сказала я.

— Здравствуй, Катенька, — сказала она, не отрывая глаз от Миши. Голос у неё был немного невнятный, после болезни, но тёплый. — А это кто у нас?

— Это мой сын, Миша. Простите, пожалуйста, что я с ним. У нас форс-мажор, няня заболела. Он будет сидеть тихо, вон там, в уголке, у него книжка.