— Получалось, — сказала я. — Ты просто не пробовал.

Он почти улыбнулся.

— Можно с вами? За сандалиями?

Он спрашивал. Опять. Второй раз за неделю.

— Можно, — сказала я.

Мы купили Мише синие сандалии с белым медведем на липучке в «Детском мире» на Бекетова. Миша надел их прямо в магазине и ходил между полками, глядя себе на ноги, и говорил: «Смотрите, медведь! На каждой ноге медведь!» Макс шёл за ним и смотрел на его ноги тоже. Продавщица, молоденькая, с косичками, спросила у Макса: «Папа, вам пакет для старой обуви дать?»

Макс посмотрел на неё. Потом на Мишу. Потом на меня.

— Дайте, — сказал он.

Старые сандалии, одна из которых была обмотана скотчем, мы положили в пакет. Миша сказал, что их надо не выбрасывать, а оставить на память, потому что в них он ходил на выпускной. Я сказала, что оставим.

Вечером, когда Миша уснул в своих новых сандалиях, которые отказался снимать даже в кровати, Макс пришёл снова. С ноутбуком. И с картой памяти.

Мы сели на кухне, за столом, под абажуром, который он снова задел головой.

— Сначала видео, — сказал он. — Потом письмо. Хорошо?

Я кивнула.

Он вставил карту в ноутбук.

Глава 25. Двадцать шесть минут

*До свадьбы 3 дня*

Я думала, что не смогу смотреть. Я думала об этом весь день, пока мы покупали сандалии, пока я кормила Мишу ужином, пока читала ему про ледокол «Ленин» и он засыпал на середине главы, обняв медведя из бивня. Я думала, что, когда Макс вставит карту в ноутбук и на экране появится белая подушка с вышитым «Откос», я встану и уйду в ванную, и меня вырвет, и я буду сидеть там на полу, пока он не досмотрит за меня.

Я не ушла. Я смотрела.

Только я смотрела не на экран. Я смотрела на Макса. А экран слушала.

Он развернул ноутбук так, чтобы мне было видно, но я пересела на другую сторону стола, рядом с ним, и смотрела на его лицо, на котором отражался голубой свет экрана, и слушала. Он не возражал. Он сидел, сжав зубы, и смотрел за нас обоих, и иногда, когда на экране было то, что мне не надо было видеть, он чуть-чуть, на сантиметр, поворачивал ноутбук от меня.

Видео начиналось с темноты. Потом кто-то снял крышку с объектива, и стало видно комнату, освещённую одной лампой на тумбочке. Камера стояла где-то высоко, на шкафу, наверное, и смотрела сверху на кровать. Звук был плохой, с шорохом, с гулом, будто записывали в бочке. Но голоса было слышно.

Первый голос был мужской. Ламов.

— Работает?

И второй, женский. Тихий, спокойный, деловой. Тот, который я знала двадцать лет. Который читал мне вслух стихи Ахматовой в девятом классе, когда я болела ангиной. Который говорил тосты. Который в «Мадлен» плакал и говорил, что не хотел, чтобы я себя винила.

— Работает. Красная лампочка горит. Давай, раздевайся. Быстро. У нас мало времени, она может очнуться через час.

— Не очнётся. Ты ей сколько всыпала?

— Сколько надо. Раздевайся.

Шорох. Какое-то движение. Макс смотрел на экран, и у него на скуле, там, где был белый шрам, дёргалась мышца.

— Её тоже? — спросил Ламов.

— Её я сама. Отвернись.

Пауза. Долгая. Шорох ткани. Я сидела, сжав руки на коленях, так, что ногти впивались в ладони.

— Платье на стул. На плечики. Аккуратно, чтоб не помялось. — Это была Алина. — Туфли под стул. Носками к стене. Она всегда так ставит.

Носками к стене. Я всегда так ставлю туфли. Это от Макса. Он научил меня, в первый же месяц. Он всегда ставит обувь носками к стене. Алина знала. Она видела это у меня дома сто раз.

— Ложись, — сказал голос Алины. — С той стороны. Ближе. Ещё ближе. Руку на плечо. Нет, правую. Правую, я сказала. Вот так. Держи. Не так сильно, синяки останутся.

— Да ладно, кто увидит.

— Она увидит. Утром. Держи легче.

Четыре синяка. В ряд. На правом плече. Ближе к шее. Она сказала «легче», а он не послушался. Я провела пальцами по своему правому плечу, через пижаму, и мне показалось, что они ещё там. Через семь лет.

— Поверни ей лицо. К камере. Вот так. Подержи. — Щелчок. Ещё щелчок. Это была уже не видеокамера, это был второй аппарат, фотоаппарат, звук затвора, сухой и резкий. — Ещё раз. Теперь ты к ней лицом. Нет, затылком к камере, твою рожу не надо. Вот. Замри.

Щелчок.

Макс смотрел на экран. Его рука лежала на столе рядом с ноутбуком, и я видела, как пальцы медленно сжимаются в кулак. Медленно, до белизны.

— Только волосы ей не трогай, — сказала Алина вдруг. — Она их три часа укладывала. Пусть лежат как лежат.

Ламов что-то пробормотал. Щелчок. Щелчок.

Это продолжалось долго. Я не знаю, сколько минут. Голос Алины говорил «ближе», «поверни», «замри», «теперь сверху», а затвор щёлкал, и Ламов иногда спрашивал «долго ещё?», и она отвечала «сколько надо». Её голос не дрожал ни разу. Ни разу. Он был ровный, деловитый, чуть-чуть усталый, как голос фотографа на пятом часу свадебной съёмки, когда невеста уже устала улыбаться, а надо сделать ещё сто кадров.

Я узнала этот голос. Не только как голос Алины. Я узнала его как свой собственный. Так говорю я, когда руковожу монтажом арки, или рассаживаю гостей для общего фото, или объясняю официантам, с какой стороны подавать горячее. Ровно. Деловито. Без эмоций. Это был голос организатора.

Она организовывала. Это была её свадьба. Её проект. Её тайминг.

— Всё, — сказала она наконец. — Хватит. Одевайся. Уходи.

— А видео?

— Видео выключу сама. Иди. Дверь за собой прикрой. И если хоть кому-нибудь…

— Да понял я, понял.

Шорох. Шаги. Дверь. Тишина.

Макс поставил видео на паузу.

— Двадцать одна минута, — сказал он. Голос у него был хриплый. — Он ушёл. Дальше ещё пять минут. Будешь?

— Буду.

Он нажал на пуск.

Тишина. Шорох. Гул. Потом какое-то движение у кровати. Потом голос Алины, но уже другой. Не деловой. Тихий, почти шёпот, так, что приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова сквозь гул плохого микрофона.

— Ну вот. Ну вот и всё. Сейчас я тебя одену. Сейчас, Кать. Халат. Тут халат есть, тёплый. Ты же мёрзнешь всегда. Вот так. Рукав. Второй рукав. Вот.

Шорох ткани. Потом скрип кровати, как будто кто-то сел на край.

— Ты не поймёшь, — сказала Алина. Шёпотом. Мне. Спящей мне на кровати, семь лет назад, около половины третьего ночи. — Ты никогда не поймёшь. Тебе не надо. Тебе всё просто так. Отец, который платья присылает. Пятёрки. Работа, которую ты любишь. Он. Он тебя увидел, и всё. Сразу. А я стояла рядом. Я всегда рядом стою. Я тебе фату держу. Я тебе платье застёгиваю. Тридцать две пуговицы, Кать. Ты знаешь, каково это, застёгивать тридцать две пуговицы на платье, в котором твоя подруга выйдет замуж за человека, которого ты…

Пауза. Тишина. Гул.

— Прости, — сказала Алина. Голос у неё сорвался. — Прости меня. Ты завтра проснёшься и ничего не вспомнишь. И я тебе кофе принесу. С тремя ложками. А потом он всё увидит. И уйдёт. И ты будешь плакать, а я буду рядом. Я всегда рядом. Я тебя не брошу. Честное слово. Я буду гладить тебе пелёнки, если надо. Я буду всё делать. Только он будет мой. Хоть раз в жизни, Кать. Хоть что-нибудь будет моё, а не твоё.

Пауза.

— Ты бы на моём месте сделала так же. Нет. Ты бы не сделала. Ты бы просто стояла рядом всю жизнь и улыбалась. Потому что ты хорошая. А я нет. Я плохая. Ну и пусть.

Скрип кровати. Шаги. Шорох у камеры. Голос совсем близко, громко, в самый микрофон, так что я вздрогнула:

— Всё. Спокойной ночи.

Темнота.

Макс закрыл ноутбук.

Мы сидели на кухне. Холодильник гудел. Абажур над столом висел неподвижно, потому что никто его не задевал. За окном было темно, только фонарь над детской площадкой.

Я не плакала. Я не могла. Я сидела и смотрела на крышку ноутбука, серебристую, с маленьким логотипом в виде яблока, и в голове у меня было пусто, совсем пусто, как в зале после того, как вынесли последний стол, и выключили свет, и закрыли двери.