Он дышал ровно. Я слушала, как он дышит. Я когда-то засыпала под это дыхание три года. Я помнила его лучше, чем собственное.

Я не спала до рассвета. А на рассвете, когда квадрат на потолке стал серым, а потом розовым, я услышала, как он повернулся на спину и сказал в потолок, очень тихо, так тихо, что я сначала решила, будто мне послышалось:

— Ты правда ничего не помнишь?

Я не ответила. Я лежала и смотрела в розовый квадрат на потолке и не знала, что ответить. Потому что я уже сказала ему всё. Всё, что у меня было. И он мне не поверил. А второй раз я просить не буду.

Он больше ничего не спросил. Через час хозяйка постучала в дверь и сказала, что дорогу открыли и что завтрак на террасе, блины. Мы спустились, съели блины, не глядя друг на друга, и он заплатил за номер, и мы поехали в Нижний. Всю дорогу он молчал. Только у самого Нижнего, у моста, сказал, не поворачивая головы:

— Алине не говори, что мы в одном номере ночевали.

— Почему?

— Потому что она будет расстраиваться. Ей сейчас нельзя.

Я посмотрела на него.

— Ты хочешь, чтобы я соврала Алине?

Он ничего не ответил. Только пальцы на руле снова начали отбивать свой ритм.

Мне захотелось засмеяться. Вот она, правда, вся целиком. Семь лет назад Алина научила меня врать Максу, чтобы он не ревновал. Теперь Макс учит меня врать Алине, чтобы она не расстраивалась. И оба считают, что это ради другого.

— Не скажу, — сказала я. — Не волнуйся.

Он высадил меня у агентства на Ильинской в половине одиннадцатого. Зоя Петровна смотрела на машину в окно, Миша смотрел в бинокль.

— Ботинки пришли, — сказал Миша, когда я спустилась по ступенькам. — Мам, а ты под дождём была? А грома много было? А ты молнию видела?

— Видела, зайчик. Много молний.

Я обняла его, крепко, и уткнулась носом в его вихор, который пах шоколадным печеньем и Зоиной раскладушкой, и стояла так долго, пока он не начал вырываться.

Глава 14. Пенсионный фонд

*До свадьбы 12 дней*

В понедельник утром Алина позвонила мне в восемь, когда я застёгивала Мише сандалии в прихожей, и спросила, как съездили.

— Нормально, — сказала я. — Пряники выбрали, медовые, с белой глазурью. Пётр Ильич сказал, что успеет. Ларец Макс выбрал, с жар-птицей. Красивый.

— Я видела, он вчера показывал. Очень красивый. — Пауза. — Кать, а вы где ночевали? Там же гроза была, Макс говорил, дорогу закрыли.

Я посмотрела на Мишу. Миша сидел на табуретке в прихожей и сосредоточенно разглядывал свою сандалию, на которой отклеилась липучка.

— В Городце, — сказала я. — В гостевом доме.

— В каком?

— Не помню название. На набережной. Деревянный такой.

— А Макс сказал, вы в разных ночевали. Он в гостевом доме, а ты в гостинице у вокзала.

Я стояла в прихожей, держа в руке Мишину сандалию, и слышала, как в трубке тихо дышит Алина. Она ждала. Она меня проверяла. Она знала, что в Городце нет никакого вокзала, там только автостанция, а гостиница возле автостанции закрылась пять лет назад, это знали все, кто хоть раз бывал в Городце. Или не знала. Или Макс правда так сказал, не подумав. Или она сама это придумала, чтобы посмотреть, что скажу я.

— Да, — сказала я. — Так и было. Я в гостинице у автостанции. Там ещё штукатурка сыпалась.

— Ужас, — сказала Алина. — Бедная. Ладно, я побежала. Вечером скину тебе по меню последние правки.

Я положила трубку и долго стояла в прихожей, глядя на телефон.

Это была вторая ложь за три дня. Первая была пятничная, Максова просьба, исполненная. Вторая моя собственная, только что. И я соврала легко, без запинки, с подробностями про штукатурку, точно так же, как семь лет назад врала про «Анатомию страсти». Оказывается, я это умею. Оказывается, это как езда на велосипеде, если один раз научился, уже не разучишься.

— Мам, — сказал Миша. — Липучка не держит.

— Давай скотчем.

— Скотчем некрасиво.

— Зато держит.

Он подумал и согласился, что держать важнее, чем красиво. Мы обмотали сандалию скотчем, прозрачным, и пошли в садик, и всю дорогу он рассказывал, что у моржа под кожей слой жира в десять сантиметров, и поэтому он не мёрзнет, а если бы у людей был такой жир, то люди тоже не мёрзли бы, но были бы толстые. Я слушала и кивала и думала о часах.

Макс сказал: «Его рука у тебя на плече. Часы у него на руке».

На фотографии из «Ласточки», той, двадцать три тридцать восемь, увеличенной на весь экран, на запястье у мужчины в серой рубашке были часы. Большие, с металлическим браслетом, на левой руке, лежащей на стойке. Мужчина в серой рубашке пришёл в бар в 22:50, полтора часа сидел с полным бокалом и смотрел на меня, и ушёл в 00:47, через несколько минут после того, как Алина вывела меня из бара.

Это не доказательство. Часы есть у половины мужчин на свете, и многие из них носят часы с металлическим браслетом, и многие сидят в барах с полным бокалом, потому что за рулём. Это не доказательство.

Но я больше не искала доказательств, что ничего не было. Я искала доказательства того, что было. Это разные вещи. Это как с невестой, которая трижды меняет цветы: сначала ты думаешь, что она капризная, и ищешь, как ей угодить, а потом понимаешь, что дело не в цветах, и начинаешь искать, в чём.

В агентстве Зоя Петровна сидела над калькулятором, Борис пел, фикус выпустил ещё один лист. Всё было как всегда. Я села за стол, открыла ноутбук и рассказала ей всё.

Всё, что знала. Про гостиницу, про халат, про кресло. Про синяки на плече. Про фотографии, которые видел Макс. Про два часа четырнадцать минут. Про то, что Алина сказала Максу «её у меня не было», а мне сказала «он встретил другую». Про «твою проблему», которую Макс не передавал. Про две недели до свадьбы и про то, что Макс шесть лет считал, что Миша не его. Про мужчину в серой рубашке. Про часы.

Зоя Петровна слушала, не перебивая. Сняла очки, положила на стол. Потом надела. Потом снова сняла. Когда я закончила, она долго молчала, глядя в окно, на ноги прохожих.

— Сучка, — сказала она наконец, спокойно, как констатируют погоду. — Прости господи. Но сучка.

— Зоя Петровна, это всё не доказано.

— А мне не надо доказано. Я двадцать лет на банкетах. Я таких видела. Которые на свадьбе подруги громче всех кричат «горько», а потом через полгода с её мужем в «Пятёрочке» под ручку. — Она встала, подошла к Борису, налила себе кофе, вернулась. — Что будешь делать?

— Не знаю.

— В полицию?

— С чем? С тем, что семь лет назад я напилась и ничего не помню? С фотографиями, которых я не видела? С тем, что подруга перепутала, где моё платье висело? Меня там засмеют.

— Засмеют, — согласилась Зоя Петровна. — Максу?

— Он мне не верит. Он сказал, что у меня новая версия, а через неделю будет ещё одна.

— Ей самой? В лоб?

— Она скажет, что я сумасшедшая. И что я хочу сорвать её свадьбу из ревности. И пойдёт к Вере Павловне, и к Максу, и все будут на её стороне, потому что она три года горшки выносила, а я никто. И Вера Павловна расстроится, а у неё два инсульта. И меня выгонят с этой свадьбы, а неустойка два четыреста.

Зоя Петровна отпила кофе и поморщилась, потому что Борис после ремонта варил хуже, чем до.

— Значит, надо, чтобы было что показать, — сказала она. — Чтобы не «я помню», а «вот, смотрите». Как с бухгалтерией. Пока у тебя нет бумажки, ты никто, сколько ни ори.

— Я знаю.

— Мужик этот. В серой рубашке. Его найти надо.

— Как? Он семь лет назад был в баре. У меня есть его лицо на фотографии, сбоку, в плохом свете. Я его даже в соцсетях не найду, там нет поиска по лицу.

— Есть, — сказала Зоя Петровна. — Мне племянник показывал. Загружаешь фотку, а оно тебе ищет похожих. Правда, оно мне на мою фотку выдало Аллу Пугачёву и какую-то тётку из Самары с усами. Но вдруг.

Я попробовала. Я загрузила кадр из «Ласточки» в три разных сервиса, обрезав его так, чтобы осталось только лицо мужчины в серой рубашке. Сервисы выдали мне сотни похожих лиц. Таксист из Казани. Футболист второй лиги. Какой-то актёр из сериала про бандитов. Продавец автомобилей из Нижнего, с рекламного баннера. Похожих было много, а того самого не было. Или был, но я его не узнала среди сотни.