— Кать, слушай, а Мишу никто не ждёт? Уже девятый час. Ему, наверное, спать пора. Может, ты его отвезёшь, а мы тут с Ларисой по меню добьём? Я тебе всё потом пришлю, что решили.

Это было разумно. Это было заботливо. Это было именно то, что сказала бы на её месте любая хорошая знакомая. И я, наверное, согласилась бы, если бы не одно. Алина торопилась. Она говорила спокойно и ласково, но она торопилась, я видела это по тому, как она постукивала ногтем по ножке бокала. Тук-тук-тук. Она делала так в школе перед контрольными. Перед всеми контрольными, к которым была не готова.

— Спасибо, — сказала я. — Мы ещё не обсудили напитки. Это десять минут.

— Я сама обсужу.

— Это моя работа, Аль.

Вера Павловна вдруг положила свою здоровую руку Мише на плечо.

— А Миша мне ещё не рассказал про белых медведей, — сказала она. — Расскажешь, Мишенька? Пока мама с тётей Алиной про вино говорят?

Миша просиял, открыл блокнот на нужной странице и начал рассказывать, что у белого медведя кожа чёрная, а мех на самом деле прозрачный, а белым кажется, потому что отражает свет, и что медведь может учуять тюленя за полтора километра, и что самый большой белый медведь весил тонну, ну почти. Вера Павловна слушала, кивала и смотрела на него. Не на блокнот, а на него. На его лицо, на вихор на макушке, который не приглаживается никакой водой, на то, как он хмурится, когда вспоминает трудное слово, сдвигая брови к переносице так, что между ними появляется маленькая вертикальная складка.

У Макса между бровей появлялась точно такая же складка, когда он считал нагрузки. Я это знала. Я это видела каждый день шесть лет и каждый день делала вид, что не вижу.

Мы обсудили напитки. Шампанское местное, нижегородское, сухое и полусухое. Вино белое и красное, на столах по бутылке того и другого. Крепкое только по запросу, потому что Вера Павловна не любит, когда гости напиваются. Лимонады домашние, клубничный и огуречный с мятой. Морс брусничный, для детей и непьющих. Алина кивала и смотрела то на меня, то на террасу.

Без пятнадцати девять Макс вернулся в зал. Лицо у него было обычное, спокойное, только бледное, как будто он постоял на ветру дольше, чем следовало. Он подошёл к столу и, не садясь, сказал Алине:

— Аль, отвези маму домой. Возьми мою машину. Я на такси.

— А ты?

— У меня встреча, я же говорил. — Он перевёл взгляд на меня. Первый раз за вечер он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела, что у него покраснели белки, как от ветра или от бессонницы. — Екатерина. Можно вас на минуту? По поводу оформления террасы.

— Макс, — начала Алина.

— По поводу террасы, Аль, — повторил он, не повышая голоса. — Это недолго.

Вера Павловна смотрела на Мишу, гладила его по голове здоровой рукой и, кажется, вообще ничего не слышала. Миша рассказывал ей про ледокол «Ленин» и атомный реактор.

Я встала. Положила блокнот на стол, ручку сверху. Сказала Мише: «Посиди с Верой Павловной, я сейчас», и пошла за Максом к двери на террасу, и спиной чувствовала взгляд Алины, тяжёлый и прохладный, как мокрое полотенце на затылке.

Он открыл передо мной дверь и пропустил вперёд.

На террасе было свежо, с Волги тянуло рекой, тиной и ещё почему-то сиренью. Он вышел следом, закрыл дверь и остался стоять у неё, спиной к стеклу, чтобы оттуда, из зала, не было видно его лица.

— Значит, всё-таки родила, — сказал он.

Глава 5. У Альки

*До свадьбы 26 дней*

— Значит, всё-таки родила, — сказал он.

Он сказал это тихо, почти устало, будто подводил итог долгому и скучному совещанию. Не спросил, а именно сказал, утвердил, поставил печать. Я стояла у перил, в том самом месте, где через двадцать шесть дней должна была стоять свадебная арка, и Волга внизу была тёмная и широкая, с длинными полосами света от фонарей на том берегу.

Всё-таки.

Я много раз за шесть лет представляла себе, что он скажет, если мы встретимся. Я придумывала ему разные фразы, жестокие и виноватые, в зависимости от настроения, и отвечала на них в голове, в душе, в очереди на кассе, в маршрутке. Но «всё-таки» я ему не придумывала. Я до этого не додумалась. «Всё-таки» значило, что он ждал другого. Что он думал, я не рожу. Что он, когда передавал через Алину «это твоя проблема», имел в виду: реши её. Избавься. И теперь стоял передо мной и удивлялся, что я не избавилась.

— А ты думал, я сделаю аборт? — сказала я. Голос у меня был ровный, и это далось мне так тяжело, что заныли зубы. — Раз тебе не нужно?

Он посмотрел на меня странно. Как будто я сказала что-то не то, не по сценарию, и он пытается понять, где я сбилась.

— Я думал, ты сделаешь то, что тебе надо, — сказал он. — Ты всегда делала то, что тебе надо.

— Что это значит?

— Ничего. — Он отвернулся к Волге. — Хорошая сказка, кстати. Про полярника. Сама придумала?

— Сама.

— Креативно. — Он помолчал. — Мальчик на тебя похож. Это хорошо.

Это было как пощёчина, которой не ждёшь, потому что человек стоит к тебе боком и вроде бы смотрит в другую сторону. «На тебя похож. Это хорошо». Хорошо, что не на тебя, Максим Викторович? Хорошо, что он не напоминает тебе о тебе? Миша был похож на меня глазами, серыми, и цветом волос, а всем остальным, складкой между бровей, привычкой держать ложку в кулаке, тем, как он смеётся, запрокидывая голову и закрывая глаза, был похож на Макса так, что у меня иногда перехватывало дыхание. Макс этого не видел. Конечно. Он смотрел на моего сына двадцать минут из сорока, а остальные двадцать стоял тут, на террасе, и смотрел на реку.

— Зачем ты меня позвал? — спросила я. — Про оформление террасы ты можешь написать Алине, она тебе перешлёт мои картинки.

— Я хотел посмотреть, — сказал он, — сможешь ли ты сказать мне правду. Хоть раз.

— Какую правду?

— Любую. — Он повернулся ко мне, и в свете из окна я увидела, что лицо у него не злое, как я думала, а какое-то вымотанное, серое, с тенями под глазами. — Семь лет прошло. Я думал, может, ты стала другой. Повзрослела. Может, сейчас скажешь. Потому что сейчас уже ничего не изменится, Кать. Мне уже всё равно. Мне просто… интересно.

Он стоял близко, ближе, чем стоят с организатором собственной свадьбы. Я чувствовала запах его одеколона, нового, древесного, чужого, и под ним другой запах, его собственный, который не меняется ни от каких одеколонов, тёплый, как свежий хлеб. Я его помнила. Голова не помнила, я ей запретила, а тело помнило, кожей, и я разозлилась на него за это так, что сделала шаг назад и упёрлась спиной в перила.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Где ты была в ночь с пятницы на субботу? Тогда. Перед свадьбой.

Я ответила раньше, чем подумала. Это вылетело само, как вылетает «будьте здоровы», когда кто-то чихает, потому что столько раз сказано, что уже вросло в язык.

— У Альки.

Он засмеялся. Коротко, сухо, через нос, как смеются над анекдотом, который слышали сто раз.

— У Альки, — повторил он. — Ну конечно. Семь лет, Катя. Семь лет, а враньё всё то же.

— Это не…

— Не надо. — Он поднял руку, ладонью ко мне, как поднимают руку, останавливая машину. — Я спрашиваю один раз. Ты ответила. Я тебя понял. Тогда понял, и сейчас понял. Делайте свадьбу. Хорошую. Мама хочет, чтобы было красиво.

Он открыл дверь в зал и ушёл, не обернувшись. Я видела через стекло, как он прошёл мимо стола, наклонился к Вере Павловне, поцеловал её в макушку, что-то сказал Алине, коротко, и вышел. Алина смотрела ему вслед, а потом медленно повернула голову и посмотрела на меня, на террасу, и в её лице я не смогла прочитать ничего, потому что от окна был свет, а она стояла против света.

Я осталась на террасе одна.

С Волги дул ветер, и я замёрзла, хотя ещё полчаса назад мне было жарко. Где-то внизу, на набережной, кто-то играл на гитаре и пел «Кино», фальшиво и громко, и компания подпевала. Я стояла и держалась за перила, как держалась в прошлый четверг за спинку стула на террасе «Верхнего», и думала только об одном.