Он знает, что я была не у Алины.

Он знал это семь лет. Он знал это тогда, в воскресенье, когда сидел на моей табуретке под календарём с котятами и задавал свой вопрос. Он уже знал ответ, когда спрашивал. Он не спрашивал, он проверял. И я провалила проверку, весело, с улыбкой, с подробностями про «Анатомию страсти» и про чай.

Тут я, наверное, должна кое в чём признаться. Не только ему, а вообще.

Я вам тоже соврала. В самом начале, когда рассказывала про ту субботу, про задёрнутые шторы и мокрое полотенце на лбу. Шторы и полотенце были, это правда. Только было это уже потом, днём, дома, куда я приехала на такси к двум часам. А утром, в субботу, я проснулась не дома и не у Алины.

Я проснулась в гостинице.

Я открыла глаза от того, что в лицо мне светило солнце, яркое, злое, из щели между тяжёлыми бордовыми шторами. Потолок был белый, высокий, с лепниной по углам, совершенно чужой. Голова раскалывалась так, будто внутри неё работал отбойный молоток, во рту было сухо, язык прилип к нёбу. Я лежала на широкой кровати, на белой простыне, и на мне был гостиничный халат, махровый, белый, слишком большой, с вышитой на кармане синей ниткой надписью. Я не прочитала её тогда, мне было не до надписей. Моё синее платье в горошек висело на спинке стула у окна, аккуратно, на плечиках, как в магазине. Туфли стояли под стулом, носками к стене.

А в кресле у окна, поджав под себя ноги, в своём вчерашнем платье, сидела Алина. Она пила кофе из бумажного стаканчика и смотрела на меня.

— Проснулась, алкоголичка? — сказала она. — Ну ты вчера дала. Я думала, скорую придётся вызывать.

— Где я?

— В «Откосе». В двух кварталах от «Ласточки». — Она поставила стаканчик на подоконник, рядом стоял второй, для меня. — Ты вырубилась прямо у стойки, Кать. Я тебя еле до такси дотащила, но домой тебя везти было никак, ты на ногах не стояла, а у меня ремонт, ты же знаешь, у меня даже кровати нормальной нет, матрас на полу. Ну я и сняла тут номер. Ближе всего было.

— А платье?

— Ты на себя бокал вина опрокинула, когда я тебя раздевала. Пришлось переодеть. Я его застирала в раковине, вон висит, сохнет. Пятна не осталось, не бойся.

Я села на кровати, и меня повело, и Алина вскочила, подхватила меня под локоть и усадила обратно. Потом подала мне кофе. Кофе был сладкий, с тремя ложками сахара, как я любила тогда.

— Ты что, всю ночь тут сидела? — спросила я.

— А что мне было делать? Ты храпела, как сапожник. — Она засмеялась. — Я в кресле. Глаз не сомкнула, честно. Всё боялась, что ты захлебнёшься. Знаешь, как бывает. Мне медсестра у нас на работе рассказывала…

Я пила кофе и смотрела в окно. Окно выходило во двор, на облезлую стену соседнего дома и мусорные баки. Мне было так стыдно, что хотелось залезть под кровать и не вылезать до самой свадьбы. Я никогда в жизни не напивалась до отключки. Ни разу. Даже на выпускном, даже на дне рождения Олиного мужа, где все пили самогон. А тут два с половиной коктейля, и я ничего не помню, и лучшая подруга всю ночь сидела в кресле и боялась, что я захлебнусь.

— Слушай, — сказала Алина, когда я допила. Она снова села в кресло и стала собирать волосы в хвост. — Ты Максу только не говори, что в гостинице была. Ладно?

— Почему?

— Ну Кать. Ты же его знаешь. Он ревнивый. Начнёт: а кто тебя туда вёз, а кто видел, а почему не домой, а кто номер снимал. Будет потом неделю дуться, а у вас свадьба через неделю. Тебе это надо? Скажи, что у меня ночевала. Я подтвержу, если что. Я, в общем-то, и была с тобой. Просто не у себя, а тут.

Это было логично. Макс действительно был ревнивым, по-тихому, без скандалов, но я знала, как он умеет замолчать на два дня, если ему что-то не нравится, и как потом трудно его из этого молчания вытащить. Мне не хотелось, чтобы он молчал за неделю до свадьбы. Мне вообще ничего не хотелось, кроме того, чтобы эта суббота закончилась и я забыла её навсегда.

Я сказала: «Ладно». Это было самое лёгкое «ладно» в моей жизни. Я даже не задумалась.

Потом Алина вызвала мне такси, и я уехала домой, и задёрнула шторы, и легла с мокрым полотенцем на лбу. И только вечером, когда переодевалась в пижаму, заметила у себя на правом плече, сверху, ближе к шее, четыре маленьких синяка, круглых, в ряд, как следы от пальцев. Я посмотрела на них в зеркало и подумала, что, наверное, это Алина меня так держала, когда тащила к такси. Или я ударилась где-то об стойку, когда падала. Я помазала их кремом от ушибов, который остался после Олиного мужа, и к среде они прошли.

Вот и всё. Вот вся моя страшная тайна, которую я хранила семь лет. Ночь в гостинице, о которой я ничего не помню, халат, кофе с тремя ложками сахара и маленькая ложь, которую мне подсказала лучшая подруга, чтобы жених не ревновал.

Я никогда не связывала это с тем, что случилось потом. Нет, вру. Связывала. В понедельник, когда пришло «ты знаешь почему», первое, о чём я подумала, была гостиница. Я тогда спросила Алину на кухне, может, он узнал, может, кто-то ему сказал. И Алина сказала, что из-за девичника свадьбы не отменяют, что это бред. И сказала про другую. Про ту, которую он встретил весной на объекте. И я поверила ей, а не себе, потому что это было логичнее. Ну правда, кто бросает невесту за неделю до свадьбы из-за того, что она переночевала в гостинице с подругой? Это же смешно. А «встретил другую» это не смешно, это бывает, это случается каждый день, у меня в «Жасмине» за два года было три такие отменённые свадьбы.

Но если он знал, что меня не было у Алины, то откуда?

Кроме Алины, этого не знал никто. Девочки из «Ласточки» видели, что Алина увезла меня на такси, и всё. Таксист не знал, кто я такая. В гостинице номер снимала Алина, на свой паспорт, я там даже не расписывалась. Значит, Макс узнал от Алины. Или от кого-то, кто видел нас в гостинице. Но кто мог видеть? Ночной портье? Горничная? Откуда портье «Откоса» знать Макса Ветрова, инженера из маленькой фирмы, которая проектирует склады?

От Алины. Больше неоткуда.

Но тогда почему Алина сказала мне про другую? Если она сказала Максу, что меня у неё не было, она должна была понимать, что он ушёл из-за этого. Из-за моей лжи. И она смотрела мне в глаза у меня на кухне, гладила меня по руке и говорила, что он кого-то встретил весной на объекте.

Может, он правда кого-то встретил. Может, одно не отменяет другого. Может, он искал повод, а моя ложь просто подвернулась.

Я стояла на террасе и не могла это сложить. Кусочки не подходили друг к другу, как детали из двух разных пазлов, которые кто-то высыпал в одну коробку.

Дверь за спиной открылась, и вышла Лариса.

— Екатерина Сергеевна, — сказала она. — Вас там сынок зовёт. Невеста с мамой уехали. Вера Павловна просила передать, что ещё позвонит.

Миша сидел за пустым столом один, если не считать официанта, который собирал тарелки, и рисовал в блокноте белого медведя на льдине. У медведя были очень большие уши, как у зайца, и я не стала говорить, что у белых медведей уши маленькие, потому что он, наверное, это и так знал, просто так было красивее.

— Мам, — сказал он, не поднимая головы. — А этот дядя, жених, он злой?

— Почему злой?

— Он на меня смотрел, как Тамара Ивановна, когда я в тихий час не сплю.

— Он не злой, зайчик. Он просто устал. У него работа тяжёлая.

— А кем он работает?

— Строителем.

— А, — сказал Миша, удовлетворённый. — Строители всегда усталые. У Тёмы папа строитель, он тоже всегда спит.

В такси он уснул через пять минут, привалившись ко мне головой, тёплый и тяжёлый, и пах шоколадом и уткой с вишнёвым соусом. Я смотрела в окно, на мелькающие фонари Варварки, на подсвеченные витрины, на людей у какого-то бара, которые курили на крыльце и смеялись. Я держала Мишу за руку и думала, что Вера Павловна просила передать, что ещё позвонит.

Зачем ей мне звонить?

Дома я уложила Мишу, не раздевая, только сняла кроссовки, и он даже не проснулся. Потом я пошла на кухню и долго стояла у раковины, глядя в тёмное окно, в котором отражалась я сама, в белой рубашке с застиранным пятном на манжете, с растрёпанным узлом на затылке, с лицом, которое мне не нравилось.