Я разложила на столе образцы, планшет с портфолио, блокнот с вопросами, которые всегда задаю на первой встрече (история знакомства, любимая музыка, кого нельзя сажать рядом), и посмотрела в маленькое зеркальце из косметички. Лицо было ничего. Усталое, но ничего. Тридцать один год, тёмно-русые волосы, собранные в низкий узел, серые глаза, которые мама называла «как у отца», и в её устах это никогда не было комплиментом. Пятно на манжете я подвернула внутрь, и его почти не было видно.

Нина Аркадьевна написала в десять пятьдесят: «Катенька, я не смогу, давление. Молодые будут сами. Они в курсе. Простите». Я ответила, что всё понимаю и пусть поправляется. Это было даже к лучшему. С молодыми всегда проще, когда рядом нет тех, кто платит.

Без пяти одиннадцать к ресторану подъехала чёрная машина, большая, с тонированными стёклами, из тех, которые паркуются так, будто тротуар им должен. Я не разглядывала её. Я пила американо и смотрела на теплоход, который разворачивался у причала, и думала, что надо бы когда-нибудь свозить Мишу по Волге до Макарьева, он давно просит. Потом я услышала шаги по деревянному настилу террасы, лёгкие женские, на каблуках, и тяжёлые мужские, и голос официанта: «Добрый день, у вас бронь?» И женский голос, который ответил: «Нас ждут. Вон, в углу».

Я поставила чашку и встала, как положено, и улыбнулась той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом три года, пока она не стала моим вторым лицом.

Первой шла Алина.

Я узнала её сразу, хотя за семь лет она изменилась: похудела, постриглась под каре, которое ей очень шло, и стала одеваться так, как одеваются женщины, у которых есть время и деньги думать об одежде. На ней было светлое льняное платье и сандалии на тонком каблуке, бежевые, как сказала бы Зоя Петровна, «невеста, к нам», и на безымянном пальце левой руки у неё блестело кольцо с камнем, который в солнце вспыхивал так, что больно было смотреть. Она шла ко мне с той же улыбкой, что и я, рабочей, вежливой, и где-то на середине террасы эта улыбка у неё на лице застыла, будто в механизме что-то заело. Только на долю секунды. Потом улыбка пошла дальше, как ни в чём не бывало. Я потом много думала об этой доле секунды и так и не решила, удивилась она тогда или нет.

А за ней, на шаг позади, засунув руки в карманы светлых брюк и глядя в телефон, шёл Макс.

Он поднял голову, когда до моего столика оставалось метра три, и увидел меня. Я видела, как он меня увидел. Он не остановился и не замедлил шаг, у него вообще ничего не изменилось в лице, только телефон он медленно опустил в карман, а руку оттуда больше не вынул.

У меня было много профессиональных правил, и в ту секунду я не вспомнила ни одного.

Терраса, Волга внизу, теплоход, липы, официант с тряпкой, всё это осталось на месте, но словно отъехало на несколько метров назад, как декорация на сцене. Я стояла и держалась рукой за спинку стула, и спинка была горячая от солнца, и я чувствовала эту горячую пластмассу ладонью очень отчётливо, отчётливее всего остального. Я подумала, что надо что-то сказать. Я подумала, что надо уйти. Я подумала, что у меня на счёте сорок тысяч рублей, а миллион двести уже ушли Гарику, Зое Петровне, флористам и фирме «Шатёр-НН». Это была самая трезвая мысль за всё утро, и от неё у меня похолодели ноги.

Алина подошла первой и протянула мне руку. Ладонь у неё была сухая и прохладная.

— Катя, — сказала она. — Ну надо же. Нина Аркадьевна говорила, что нашла какое-то чудесное агентство, но даже не сказала, как вас зовут. Вот это совпадение.

— Здравствуй, Алина, — сказала я.

Макс подошёл и остановился рядом с ней, чуть сбоку, и посмотрел на меня сверху вниз, потому что он всегда был на голову выше. Он тоже изменился. Плечи стали шире, лицо жёстче, у глаз появились морщины, каких не бывает от смеха, только от ветра и солнца, а на скуле тонкий белый шрам, которого семь лет назад не было. Он был в простой белой футболке и тёмно-синем пиджаке, и часы у него на руке стоили, наверное, как моё агентство вместе с Борисом и фикусом. Только глаза остались те же. Серо-зелёные, внимательные, с тёмным ободком вокруг радужки. И смотрели они на меня точно так же, как семь лет назад на моей кухне, когда он задал мне свой единственный вопрос. Как на человека, которому очень хотели поверить. Только теперь уже не хотели.

— Екатерина, — сказал он ровно, будто читал мою фамилию из документа. — Значит, это вы будете делать нам свадьбу.

Он сказал «вы». Я не знаю, почему именно это меня добило. Не кольцо на руке у Алины, не его часы, не то, что они пришли вместе, а это его аккуратное, холодное, вежливое «вы», которым он отодвинул меня так далеко, что я перестала быть даже бывшей.

Я семь лет убеждала себя, что ничего к нему не чувствую. Что всё выгорело, как выгорает к августу трава на откосе, до серой соломы, и что, если я когда-нибудь его встречу, то посмотрю на него, как на чужого человека в очереди. Я в это почти поверила. А теперь стояла, держась за горячую спинку стула, и понимала, что выгорело не всё. Осталась злость, очень много злости, такой, от которой сводит скулы. И под ней было ещё что-то, о чём я запретила себе думать шесть лет назад, в роддоме, когда первый раз увидела крошечное красное лицо со складочкой между бровей.

— Да, — сказала я и услышала свой голос будто со стороны, ровный, деловой, мой рабочий голос, который не подводил меня ни на одной свадьбе. — Присаживайтесь, пожалуйста. Кофе? Здесь хороший раф.

Алина села. Макс постоял ещё секунду, потом отодвинул стул и тоже сел, напротив меня, и положил руку на стол, рядом с образцами приглашений цвета слоновой кости. Пальцы у него были загорелые, с короткими ногтями, и на безымянном кольца не было. Я посмотрела на эту руку, а потом заставила себя посмотреть на Алину и открыть блокнот на первой странице, где моим почерком было написано: «История знакомства?»

— Ну что, — сказала я. — Давайте начнём с того, как вы познакомились.

Алина засмеялась, легко и звонко, и положила ладонь Максу на плечо.

— О, это долгая история, — сказала она. — Мы же давно друг друга знаем. Ты же помнишь, Кать.

Глава 2. Нагрузка

*До свадьбы 30 дней. Макс*

Любая конструкция держит ровно столько, на сколько её рассчитали, плюс запас. Запас обычно закладывают от двадцати до пятидесяти процентов, в зависимости от того, насколько ты доверяешь грунту, металлу, подрядчику и погоде. На Ямале я закладывал семьдесят, потому что не доверял ничему, и ни одна моя опора там не поехала, хотя мерзлота под ними за три года трижды пыталась.

Я рассчитывал, что меня хватит на час. С запасом.

Мы сидели на террасе «Верхнего» уже пятьдесят минут, и Алина рассказывала историю нашего знакомства так, как рассказывала её всем, на всех праздниках, своим подругам и моим партнёрам: что мы знали друг друга давно, но по-настоящему встретились у постели моей мамы, когда меня вызвали с севера после инсульта, и что она тогда месяц ездила к маме каждый день, а я приезжал по вечерам, и мы пили на маминой кухне чай из одной кружки, потому что вторая разбилась, а купить новую было некогда. Всё это было правдой. Про кружку тоже. Я только никогда раньше не замечал, как эта история звучит со стороны, если её слушает человек, который знает, кем была Алина для меня до этой кухни. Свидетельницей на моей несостоявшейся свадьбе. Лучшей подругой моей несостоявшейся жены.

Катя слушала и записывала. Почерк у неё не изменился: мелкий, наклонный, буквы будто бегут вперёд и боятся опоздать. Она писала в блокноте ручкой с логотипом своего агентства, белая ленточка на синем фоне, и ни разу не подняла на меня глаза, хотя на Алину смотрела часто и внимательно, профессионально кивая в нужных местах. Один раз, когда Алина сказала про кружку, ручка у неё на секунду остановилась. Потом пошла дальше.

Я смотрел на её руки, потому что смотреть на лицо было тяжелее. Кольца на руках не было. Ни на правой, ни на левой. На манжете рубашки, подвёрнутой внутрь, проглядывал краешек коричневого пятна, как от кофе. Ногти короткие, без лака. Семь лет назад она красила их в бледно-розовый, и я дразнил её, что это цвет поросёнка, а она говорила, что это цвет «пыльная роза» и что я ничего не понимаю в розах.