Я молчала. По щекам текло, и ветер их тут же высушивал.

В полночь капитан выключил музыку. Студенты захлопали и закричали «ещё», но капитан был непреклонен. Стало тихо. Только гудел мотор и плескала вода за кормой. Огни Нижнего плыли мимо, отражаясь в чёрной Волге.

Макс встал. Протянул мне руку.

— Что? — сказала я.

— Музыки нет, — сказал он.

Я посмотрела на его руку. Потом на него. Потом встала и положила ладонь ему в ладонь.

Мы танцевали на корме «Чайки», без музыки, под гул мотора, под плеск воды и под стрекот кузнечиков, который доносился с тёмного берега. Он держал меня за талию, а я положила голову ему на плечо, и мы качались, шаг вправо, шаг влево, на одном месте, как тогда, на веранде, в половине второго ночи. Студенты на другом конце палубы притихли и смотрели. Девушка с собакой смотрела. Пенсионеры смотрели. Мне было всё равно.

Я наступила ему на ногу. Нарочно. И подняла голову, чтобы сказать «прости».

Он меня поцеловал.

Не так, как в агентстве, после Ламова, жадно и зло. И не так, как в Белом зале, у колонны, горячо и торопливо. А медленно. Очень медленно. Как будто у нас было всё время на свете. Как будто мы были на той веранде, и мне был двадцать один год, и ничего ещё не случилось, и всё только начиналось.

— Ты меня первый поцеловал, — сказала я, когда смогла говорить.

— Значит, второй раз ты, — сказал он.

Он помнил. Конечно, помнил.

И я поцеловала его второй раз.

«Чайка» причалила к Речному вокзалу в половине первого. Капитан стоял у трапа и смотрел, как пассажиры сходят на берег. Когда мы проходили мимо, он сказал, не глядя на нас:

— Десять лет назад вы тоже на корме стояли. Когда свет погас. Я помню. Я всех помню, кто на корме целуется.

Я остановилась и посмотрела на него.

— Правда?

— А то, — сказал капитан. — Вы тогда были моложе. И он был худее. Ну, идите, идите. Мне ещё «Чайку» спать укладывать.

Макс довёз меня до Бекетова. Довёл до подъезда. Поднялся со мной на пятый этаж. Остановился у двери.

Я открыла дверь ключом. Обернулась. Он стоял на площадке, и не заходил, и не уходил.

— Миша у мамы до утра, — сказала я.

— Я знаю.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Я знала, чего он ждёт. Он ждал, пока я попрошу. Он больше никогда не будет торопить. Он будет стоять на площадке, сколько надо, пока я не скажу.

А я не могла. Ещё не могла. Одно слово, а не могла. Двадцать лет мама учила меня, что мы не просим. Семь лет я училась этому сама. Ступенька на Ковалихе всё ещё сидела у меня где-то под рёбрами.

— Спокойной ночи, Макс, — сказала я.

Он кивнул. Не обиделся. Улыбнулся, той настоящей улыбкой, которую я снова позволила себе помнить.

— Можно я завтра приду? — спросил он. — Утром. Мишу на велосипеде учить. Ты говорила, у него велосипед на балконе в коробке. Я соберу.

— Можно.

— В Швейцарию поедем. Там аллеи ровные.

— Хорошо.

Он поцеловал меня ещё раз, коротко, в лоб, и пошёл вниз. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. И слушала, как он стоит на площадке. Двадцать секунд. Потом шаги вниз.

Я стояла в тёмной прихожей, в чужой куртке, которая пахла им, и смеялась. Тихо, сама с собой. Как дура.

Правило организатора номер двадцать семь, которое я придумала той ночью и никому не рассказала: настоящее свидание это не там, где красиво. Это там, где тебе не страшно сказать правду. Даже на старом пароходе с изолентой на спасательном круге.

Глава 30. Двадцатое июля

*Месяц спустя*

Миша назвал его папой случайно.

Это было в начале июля, в воскресенье, в парке Швейцария, где Макс учил его кататься на велосипеде. Тот самый велосипед, который я купила ему на выпускной из садика и который полтора месяца простоял на балконе в коробке, потому что у меня не было времени его собрать. Макс собрал его за двадцать минут в нашей прихожей, сидя на полу, и Миша сидел рядом и подавал ему ключи, и Макс объяснял, какой ключ для чего, и Миша записывал в блокнот: «КЛЮЧ НА 10 ДЛЯ КАЛЕСА. КЛЮЧ НА 13 ДЛЯ РУЛЯ».

В парке Миша ехал по аллее, вихляя, с напряжённым лицом, со складочкой, а Макс бежал рядом, держа велосипед за седло, и говорил: «Смотри вперёд, не на колесо. Вперёд. Руль ровно». Я сидела на скамейке и смотрела. На четвёртом круге Макс отпустил седло. Миша не заметил. Он ехал сам, метров двадцать, вихляя всё меньше, и уже почти поверил, что умеет, и тут увидел, что рядом никого нет. Он испугался, дёрнул руль, и велосипед повалился набок, в траву на обочине, вместе с ним.

— Папа! — закричал Миша.

Макс уже бежал. Он добежал за две секунды, хотя был в десяти метрах, поднял велосипед, поднял Мишу, проверил коленки, локти, голову. Всё было цело. Миша не плакал. Он сидел в траве и смотрел на Макса снизу вверх, удивлённый, раскрасневшийся.

— Я сам ехал? — спросил он.

— Сам. Двадцать метров.

— Сам! — Миша вскочил. — Мам! Ты видела? Я сам ехал!

— Видела, зайчик.

И только тогда, когда он уже снова сидел на велосипеде и требовал, чтобы Макс его держал, он вдруг остановился, посмотрел на Макса и сказал задумчиво:

— Я вас папой назвал.

— Назвал, — сказал Макс.

— Это я случайно.

— Я знаю.

Миша подумал.

— А можно, я теперь так и буду? Не случайно?

Макс отвернулся. На секунду. Будто посмотрел на что-то на дереве. Потом повернулся обратно.

— Можно, — сказал он.

— Ладно, — сказал Миша. — Тогда держи седло, папа. Только не отпускай, пока не скажу.

С тех пор он называл его папой. Не всегда. Иногда сбивался на «дядю Максима», особенно когда был сердит, что Макс не разрешает ему есть мороженое перед обедом. Но всё чаще папой. Тамара Ивановна в летней группе, услышав, как Миша говорит «за мной папа придёт», посмотрела на меня поверх очков и подняла брови. Я ничего не сказала. Она ничего не спросила. В Нижнем вообще не очень принято спрашивать.

За этот месяц многое изменилось, и многое не изменилось.

Агентство «Белая лента» жило. Зоя Петровна приняла ещё одиннадцать заявок, итого двадцать, и мы взяли на работу девочку-ассистентку, Дашу, студентку, худенькую, в очках, которая в первый же день разбила чашку, а во второй починила Бориса, сказав, что у него засорился клапан. Борис больше не пел. Зоя Петровна сказала, что ей его не хватает. Фикус выпустил седьмой лист. Мы его наконец начали поливать.

Деньги второй половины за свадьбу, которой не было, Вера Павловна перевела мне полностью, хотя половина подрядчиков не понадобилась. Я хотела вернуть. Она сказала: «Это моё условие». Я сказала, что это уже четвёртое её условие за два месяца. Она сказала, что у неё их много и все они хорошие. Я не стала спорить. Я раздала долги. Все. Последние. «Пиону», «Шатру», за аренду. Впервые за три года денег у меня на счёте было больше, чем долгов.

Макс приходил каждый день. Или почти каждый. После работы, в семь, в восемь. Иногда с пакетом из магазина, иногда с пирогом от мамы, иногда просто так. Он сидел на моей шестиметровой кухне, задевая головой абажур, и пил чай из маминого чайника со свистком, который больше не будил соседей, потому что Макс снимал его с плиты за секунду до свистка. Он читал Мише на ночь про ледокол «Ленин» и путал ударения, и Миша его поправлял. Он чинил у нас всё, что ломалось, а ломалось у нас всё, и розетку в ванной, и дверцу шкафа, и кран на кухне, который тёк три года.

Первые две недели он не оставался на ночь. Он уходил в одиннадцать, как семь лет назад, когда я его выгоняла, и стоял на площадке за дверью, недолго, секунд двадцать, а потом шёл вниз. Мы целовались в прихожей, у вешалки, которую он задевал плечом, долго, как подростки в подъезде, и каждый раз он отрывался от меня первым, смотрел, и уходил. Я знала почему. Он ждал. Он ничего про это не говорил, но я и так понимала: торопить меня он больше не будет никогда. Он ждал, пока попрошу я.