22:50. У входа, на заднем плане, на краю кадра, полубоком: мужчина в серой рубашке. Входит. Оглядывается.

23:02. Алина на стуле, тост про вторую. Я смотрю на неё снизу вверх. У меня на лице восторг. Мужчина в серой рубашке сидит у дальнего конца стойки. Перед ним бокал. Он не смотрит на Алину. Он смотрит на меня.

23:15. Тот же мужчина, на том же месте. Перед ним тот же бокал, полный.

23:38. Алина у стойки, заказывает. Рядом с ней бармен поджигает апельсиновую кожуру. В руках у Алины два бокала, оба одинаковые, оранжевые, с кожурой на краю. Мужчина в серой рубашке в трёх стульях от неё. Они не смотрят друг на друга.

23:41. Алина идёт к нашему столу. В руке у неё бокал. Розовый. С ломтиком грейпфрута на краю. Другого бокала в кадре нет.

Я долго смотрела на два этих кадра, переключаясь между ними туда и обратно. Двадцать три тридцать восемь: два оранжевых бокала. Двадцать три сорок один: один розовый. Прошло три минуты. За три минуты бармен мог сделать ещё один коктейль, розовый, «специально для невесты, бармен придумал». Мог. Алина могла поставить оранжевые на стойку и взять розовый. Могла. Светка не снимала каждую секунду, между кадрами было по две, по пять, по десять минут. В этих паузах могло произойти что угодно.

Это ничего не доказывало.

23:58. Я пью розовый коктейль. Смеюсь.

00:14. Я танцую. Лицо уже какое-то не моё. Улыбка медленная.

00:20. Я у стойки, на высоком стуле. Алина обнимает меня за плечи. Это тот кадр, который я видела в распечатке, в коробке на антресолях. Только теперь он был большой, на весь экран, в хорошем разрешении, и я могла увеличить любую его часть. Я увеличила своё лицо. Глаза полузакрыты, зрачки, насколько было видно в этом свете, огромные, на всю радужку. Я увеличила мужчину на заднем плане. Тридцать лет, может, чуть больше. Тёмные волосы, коротко стриженные. Нос с горбинкой. Небритый. На запястье левой руки, лежащей на стойке, часы, большие, с металлическим браслетом. Он смотрел на нас, на меня и Алину, без улыбки, внимательно, как смотрят на дорогу, по которой сейчас придётся ехать.

00:31. Последний кадр, где я есть. Я сижу на диванчике у стены, голова на плече у Алины, глаза закрыты. Алина смотрит в телефон.

00:47. Последний кадр вообще. Светка снимала, видимо, уже просто так, бар, свет, бутылки. На краю кадра, у выхода, спиной к камере, мужчина в серой рубашке. Уходит. В руке телефон, экран светится.

Больше кадров не было. Светка, наверное, ушла после этого, или села за стол, или ей надоело.

Я сидела над ноутбуком до трёх ночи, листала эти кадры снова и снова, увеличивала, сравнивала, выписывала время. Чай остыл. В окне напротив погас последний свет. Где-то внизу, во дворе, пьяный голос пел про чёрного ворона, потом замолчал.

Я не нашла ничего, что можно было бы показать кому-то и сказать: вот, смотрите. Ни одного кадра, где Алина что-то сыплет в бокал. Ни одного кадра, где она разговаривает с мужчиной в серой рубашке. Ни одного кадра, где этот мужчина делает хоть что-нибудь, кроме того, что сидит у стойки с полным бокалом, который он так и не выпил за полтора часа, и смотрит на меня.

Только два бокала, которые превратились в один, другого цвета. Только мужчина, который пришёл в 22:50 и ушёл в 00:47, ровно тогда, когда Алина увезла меня на такси, и всё это время не пил и не танцевал. Только мои зрачки на всю радужку. Только четыре синяка на плече, которые я помнила, но которые уже семь лет как прошли.

В понедельник Зоя Петровна сообщила мне новости от Тамары, шеф-кондитера.

Ночного портье в «Откосе» семь лет назад звали Сергей Луков. Он уволился через полгода после того, как Гусев выкупил гостиницу целиком и поменял весь персонал. Сейчас Луков работал в такси, Тамара достала его телефон через третьих лиц, и Зоя Петровна ему позвонила. Он ничего не помнил. Сказал, что пьяных невест у него за три года было больше, чем у Зои Петровны гостей на банкетах, и что если всех запоминать, то сопьёшься. Камеры в гостинице тогда были только на входе, и записи хранились неделю, потом затирались. Журналы регистрации выбросили в двадцатом году, когда делали ремонт.

— Тупик, — сказала Зоя Петровна. — Извини.

— Ничего.

— Он одну вещь сказал только. Я не знаю, тебе надо или нет. — Она нахмурилась, вспоминая. — Сказал, что у них правило было: второй ключ от номера давали только тому, на кого номер записан. Гусев за этим следил, потому что у них раньше случай был, мужик к чужой жене в номер пришёл с ключом, который портье ему по дружбе дал, и там такое было… Короче, после этого строго. Только тому, кто записан. Лично в руки.

Я подумала, что Алина была записана на этот номер. Что ей могли дать второй ключ. Что ей вообще могли дать сколько угодно ключей.

И что ни одна из этих мыслей ничего не доказывает.

Глава 10. Тридцать две пуговицы

*До свадьбы 19 дней*

Голубей я нашла в Бору.

Это заняло у меня три дня, сорок семь телефонных звонков и одну поездку на пароме через Волгу, в частный сектор, к человеку по имени Геннадий Палыч, который держал голубятню на заднем дворе своего дома, между теплицей с огурцами и сараем с мотоциклом «Урал». Геннадию Палычу было под восемьдесят, он был глуховат и неразговорчив, и когда я объяснила ему, что мне нужны двенадцать белых голубей на свадьбу, он долго смотрел на меня из-под кустистых бровей, а потом сказал:

— Голубь не воробей. Голубь домой летит. Отпустите на свадьбе, к вечеру тут будут. Мне главное, чтоб не в клетке их держали полдня. Голубь клетку не любит.

— Не в клетке. Привезём к церемонии, выпустим, и всё.

— Двенадцать штук, значит. — Он пожевал губами. — А почему двенадцать?

— Невеста хочет.

— Невеста, — повторил Геннадий Палыч с таким выражением, будто это слово объясняло всё на свете, включая падение Римской империи. — Ладно. Пятнадцать тысяч. И бензин мой.

Я согласилась. Пятнадцать тысяч за двенадцать голубей и бензин было по-божески, в Нижнем мне называли цены втрое выше. Я написала Алине: «Голуби есть. Двенадцать, белые». Она ответила через час: «Супер. А можно, чтобы у них на лапках были ленточки? Белые атласные?» Я посмотрела на это сообщение, потом позвонила Геннадию Палычу и спросила про ленточки. Он долго молчал в трубку, потом сказал: «Можно. Ещё пять тысяч». И положил трубку.

Розы «Джульетта» я тоже нашла, у оптовика в Москве, которому пришлось перечислить предоплату с моих оставшихся сорока тысяч, потому что Алина сказала, что пионы она не хочет, а деньги за пионы, уже уплаченные голландцам, вернуть было нельзя. Пионы я перепродала через знакомую флористку другой невесте, со скидкой. Потеряла на этом шестнадцать тысяч. Музыкантам я наконец отдала ноты вальса, и скрипачка Вика прислала мне голосовое, где сыграла первые такты, и спросила: «Не слишком грустно? Может, ускорим?» Я сказала, что не надо ускорять. Это не мне решать.

А в пятницу у меня отменилась июльская свадьба.

Пара была хорошая, простая, из Дзержинска. Он сварщик, она воспитательница в садике, денег немного, но планировали честно, с июля прошлого года, я им всё посчитала до копейки. В пятницу утром невеста, Лена, позвонила мне и сказала, сбиваясь и извиняясь, что они передумали. Что нашли другое агентство. Что дело не во мне, просто… ну просто. Я спросила, что случилось. Она помолчала и сказала: «Кать, мне тут в чате невест скинули… ну, отзыв про вас. Что вы деньги берёте, а потом подрядчикам не платите, и на свадьбе всё срывается. Я не верю, правда. Но мама прочитала и сказала, что лучше не рисковать. Простите».

Отзыв был в общем чате нижегородских невест в телеграме, в котором было восемь тысяч человек. Его написали в среду вечером с аккаунта, у которого не было ни фотографии, ни имени, только буква «М» и точка. Отзыв был длинный, грамотный и злой. Там было написано, что агентство «Белая лента» берёт с клиентов предоплату и тратит её на собственные долги, что у владелицы «финансовые проблемы и хаос в голове», что флористам и шатровикам она платит с задержкой по полгода, и что «на одной свадьбе в прошлом году невеста осталась без арки, потому что флористы отказались работать в долг».