И на Мишу, который сидел на подоконнике с биноклем.

— Это Зоя Петровна, — сказала я, потому что надо было что-то сказать. — Мой помощник. Зоя Петровна, это… жених. Максим Викторович.

— Да уж я поняла, — сказала Зоя Петровна. — Здрасьте.

— Здравствуйте, — сказал Макс.

— Чаю не предлагаю, — сказала Зоя Петровна. — У нас кофемашина только что из ремонта, может не потянуть.

Я посмотрела на неё. Она смотрела на Макса. Макс посмотрел на Бориса, который как раз допел ноту и выдавил в чашку струйку кофе.

— Ничего, — сказал он. — Я на минуту.

— Здравствуйте! — сказал Миша с подоконника. Он слез, подошёл ко мне и встал рядом, задрав голову, разглядывая Макса снизу вверх, как разглядывают высокое дерево или ледокол. — Вы жених. Я вас помню. Вы утку ели.

— Ел, — согласился Макс.

— А вы зачем пришли? Вы же не клиент. Клиенты звонят.

— Миш, — сказала я.

— Я принёс твоей маме бумаги, — сказал Макс. — От моей мамы.

— А, — сказал Миша. — От Веры Павловны? Она хорошая. Она мне пирог обещала. С капустой. Я капусту не люблю, но она сказала, что у неё капуста с характером, как утка.

Что-то произошло у Макса с лицом. Что-то совсем короткое, как будто по нему проехала тень от облака. Потом опять ничего.

— У неё правда капуста с характером, — сказал он. — Она в неё яйцо добавляет. И лук жареный.

— А вы откуда знаете?

— Я её сын.

Миша посмотрел на него с новым интересом, как на человека, который вдруг оказался в каком-то смысле знакомым.

— А вы что, тоже ели её пирог в детстве?

— Каждое воскресенье.

— И вам нравилось?

— Сначала нет. Потом понравилось.

— Как с уткой, — сказал Миша.

— Как с уткой, — сказал Макс.

Миша кивнул, удовлетворённый, и вдруг спросил:

— А хотите посмотреть мой блокнот? Про полярников?

Я хотела сказать «Миша, Максиму Викторовичу некогда», и уже открыла рот, но Макс сказал:

— Хочу.

И сел. На стул для клиентов, тот самый, на котором неделю назад сидела Зоя Петровна, а до неё Алина. Он сел, как садятся взрослые мужчины на детские стулья, неуклюже, поджав длинные ноги, хотя стул был обычный, взрослый. Просто Миша стоял рядом, и Макс, видимо, хотел быть с ним одного роста.

Миша принёс блокнот, раскрыл его у Макса на коленях и начал показывать. Вот белый медведь, вот морж, у моржа бивни бывают метр длиной, а вот ледокол «Ленин», он первый атомный, а вот «Арктика», она тоже атомная, а вот северное сияние, оно бывает зелёное и розовое, а вот карта, тут Северный полюс, а тут мой папа.

Он ткнул пальцем в точку на карте, нарисованной от руки. Точка стояла почти посередине Северного Ледовитого океана, и рядом с ней был нарисован маленький домик с флагом и человечек в шапке с помпоном.

— Это станция, — сказал Миша. — Мой папа там работает. Она дрейфует на льдине. Ну, то есть плывёт вместе со льдом. Папа там следит за погодой и спасает белых медведей, если они в беду попадают. Там нет интернета, поэтому он не может звонить.

Я стояла у своего стола, держа в руках синюю папку, и не могла пошевелиться. Зоя Петровна за своим столом сняла очки и положила их перед собой.

Макс смотрел на точку на карте. Долго. Потом сказал, медленно, как говорят люди, которые знают предмет:

— Дрейфующих станций на Северном полюсе сейчас нет. Последнюю закрыли давно, лёд стал тонкий.

Я увидела, как у Миши дрогнуло лицо. Не заплакал, нет. Он вообще почти никогда не плакал. Просто лицо у него стало растерянное, как у человека, у которого из-под ног выдернули ковёр, и он ещё стоит, но уже понимает, что сейчас упадёт. Он посмотрел на меня. Я хотела что-то сказать, хоть что-нибудь, но в голове было пусто, как в зале после банкета.

— Но, — сказал Макс.

Миша повернулся к нему.

— Но есть станции, про которые не пишут, — сказал Макс. Он говорил серьёзно, без улыбки, глядя Мише в глаза. — Секретные. Научные. Там работают очень немногие люди, самые лучшие. И про них не пишут в книжках и не рассказывают по телевизору, чтобы им никто не мешал. Если твой папа работает на такой станции, то ты про неё нигде не прочитаешь. И звонить оттуда нельзя. Не потому, что нет интернета. А потому что секретно.

Миша смотрел на него. Растерянность медленно сходила с его лица, уступая место чему-то другому, торжественному, будто ему только что доверили большую тайну.

— Правда?

— Я инженер, — сказал Макс. — Я строил на севере. Я знаю, о чём говорю.

— А вы там видели такую станцию?

— Нет. Я же говорю, секретные. Их никто не видит.

Миша подумал. Потом взял карандаш и рядом с точкой на карте аккуратно, печатными буквами, вывел: «СИКРЕТНО». Подумал ещё и добавил: «!!!».

— Спасибо, — сказал он Максу. — Я не знал.

— Пожалуйста.

Макс отдал ему блокнот и встал, и посмотрел на меня через голову Миши. Я не знаю, что было у меня в лице. Наверное, всё. Я так и не научилась держать лицо, когда дело касалось Миши.

— Мне пора, — сказал он. — Мама просила пометки на третьей странице посмотреть особенно внимательно. Про тётю Любу.

— Хорошо, — сказала я.

Он ушёл. Мы слышали, как хлопнула дверь, как он поднялся по ступенькам, и Миша смотрел ему вслед в бинокль, на его коричневые ботинки, пока они не скрылись за краем окна.

— Ботинки ушли, — сказал Миша. — Мам, а он хороший. Он знает про секретные станции.

— Хороший, зайчик.

— Засчитываю, — сказала Зоя Петровна хрипло. — Сорок семь на четырнадцать.

Она встала, взяла сигареты, которые держала в ящике стола на крайний случай и не трогала уже полгода, и вышла на улицу. Я видела в окно её ноги в бежевых босоножках, как она стояла у ступенек и курила, переминаясь с ноги на ногу.

Я села за стол и открыла синюю папку, и долго смотрела на список гостей, написанный от руки, крупным, неровным почерком, левой рукой. Против некоторых фамилий стояли пометки: «не рядом с Колей!!!», «глухая на левое ухо, сажать правым к столу», «не пьёт, следить, чтоб не наливали, обидится». На третьей странице, против фамилии «Ветрова Любовь Андреевна», было написано: «Люба. Сажать с Ниной. Нина знает».

И внизу, под последней фамилией, без всякой связи с остальным, тем же неровным почерком: «Капуста с характером. Яйцо и лук. Мише».

Я закрыла папку.

Я не понимала. Я ничего не понимала. Человек, который сказал «это твоя проблема». Человек, который стоял на террасе и сказал «мальчик на тебя похож, это хорошо». Человек, который смотрел на моего сына в «Откосе» так, словно тот был сквозняком, от которого надо отвернуться. Этот человек только что сел на стул, поджав ноги, и десять минут слушал про моржей, а потом спас Мишиного полярника. Спас его от собственной правды. Соврал, глядя ребёнку в глаза, чтобы ребёнку не было больно. Ради моего сына. Ради сына, которого он не хотел.

Зачем?

Скачивание закончилось в начале второго. Я не стала открывать при Мише. Я дождалась вечера, когда отвела его к тёте Вале почитать про ледоколы, вернулась домой, заварила себе крепкий чай в мамином чайнике, дождалась свистка, сняла чайник с плиты, пока соседи не начали стучать, и села за кухонный стол с ноутбуком.

Триста сорок кадров. Я открыла первый.

Светка снимала хорошо. Даже сейчас, через семь лет, когда фотография ушла далеко вперёд, её кадры были живые, тёплые, с правильным светом, хотя свет в «Ласточке» был ужасный. На первых кадрах мы только пришли, рассаживаемся, Алина раздаёт нам фату из «Всё для праздника», Оля фотографирует меню на телефон, чтобы послать мужу. Я смеюсь. Я много смеюсь. Я не помнила, что я так много смеялась.

Я листала медленно, кадр за кадром, и смотрела не на нас, а на всё остальное. На бар, на стойку, на людей за соседними столиками, на бармена с серьгой. Программа показывала в углу каждого кадра время съёмки, до секунды, и я выписывала его в блокнот, как выписываю тайминг свадьбы.

21:12. Пришли.

21:47. Первый тост, общий.

22:31. Танцы.