Вечером я поехал к маме.

Она жила всё в той же двушке на Белинского, в доме с аркой, где я вырос, и наотрез отказывалась переезжать ко мне, к нам, в новую квартиру на Нижневолжской набережной, где из окон видно Волгу, а в подъезде есть консьерж и лифт. Она говорила, что в её возрасте лифт это для слабаков, а консьерж это для шпионов, и что она будет жить там, где её знают соседки. После первого инсульта, три года назад, у неё отнялась правая сторона, и полгода она училась заново держать ложку, а потом ходить, а потом писать, и Алина ездила к ней каждый день, а я по вечерам. Потом мама встала, с тростью, но встала, и даже начала снова печь свои пироги с капустой, кривые, но вкусные. А в декабре, перед самым Новым годом, её снова увезли на скорой, и врач сказал «микроинсульт» и «звоночек», и я сидел в коридоре областной больницы на Родионова до утра, а потом поехал в ювелирный на Покровке и купил кольцо.

Я не скажу, что сделал предложение только из-за мамы. Но я скажу, что сделал его тогда, в декабре, а не через год, потому что мама сказала мне в больнице, слабым ещё голосом, держа меня за руку здоровой левой: «Максимушка, я хочу увидеть тебя устроенным. Не одним». И я подумал, что Алина хороший человек, что она три года была рядом, что с ней тихо и надёжно и что, может быть, это и есть то, что взрослые люди называют любовью, а всё остальное было глупостью и молодостью. Я рассчитал это, как рассчитываю каркас. С запасом.

Мама открыла мне дверь сама, не дожидаясь сиделки, и пошла на кухню, стуча тростью по паркету. На кухне пахло капустой и дрожжами, на столе стоял пирог под полотенцем, на подоконнике в банке с водой торчали ветки сирени, которые соседка тётя Шура наломала во дворе.

— Садись, — сказала мама. — Ешь. Ты бледный.

— Мам, я по делу.

— Сначала ешь, потом дело.

Я сел и съел кусок пирога, потому что спорить с ней было бессмысленно, и только когда она налила мне чай в чашку с отбитой ручкой, которую не выбрасывала уже лет двадцать, я сказал:

— Ты знала?

— Что знала?

— Кого твоя Нина Аркадьевна наняла.

Мама поставила чайник на плиту, медленно, аккуратно, левой рукой, и повернулась ко мне. Она маленькая, седая, с короткой стрижкой, и после болезни у неё немного опускается правый уголок рта, отчего кажется, что она всё время чуть-чуть усмехается. Может, она и правда усмехается. Я никогда не умел этого понять.

— Нина искала хорошее агентство, — сказала она. — Нашла. Я фамилий не спрашивала. Мне Нина сказала: девочка толковая, делает по-человечески, без цирка. Я ей доверяю. А что?

— Это Катя.

— Какая Катя?

— Мам.

Она помолчала. Потом села напротив и сложила руки на столе, здоровую поверх больной, как делала всегда, когда разговор был серьёзный.

— Зимина Катя? — спросила она.

— Да.

— Надо же. — Она покачала головой, и уголок рта у неё опустился ещё ниже. — Ну что ж. Значит, судьба.

— Мам, какая судьба. Надо найти другое агентство.

— Зачем?

Я не ответил. Мама смотрела на меня, и я видел, что она ждёт, и знал, что она ничего не спросит. Она никогда ничего не спрашивала. Семь лет назад, когда я пришёл к ней в понедельник вечером и сказал, что свадьбы не будет, она тоже ничего не спросила. Она только сказала: «Лучше не знать, Максимушка», и налила мне водки, первый и последний раз в жизни, и я выпил, и мы сидели вот так же на этой кухне до двух ночи и молчали.

— Договор подписан, — сказала она наконец. — Деньги заплачены. Нина говорит, девочка уже половину раздала подрядчикам, всё закрутилось. Это мой подарок, Максим. Я хочу, чтобы было красиво. И я хочу, чтобы делали те, кого выбрала я. Это моё условие.

— Мам…

— Это моё условие, — повторила она тем голосом, каким когда-то говорила мне, шестнадцатилетнему: «В одиннадцать дома, и это не обсуждается». — Ты взрослый мужчина. У тебя свадьба через месяц. Ты что, боишься девочку, с которой расстался семь лет назад?

— Я не боюсь.

— Ну вот и хорошо. — Она встала и пошла к плите, где засвистел чайник. — Тогда и говорить не о чем.

Я уехал от неё в десятом часу. Алина написала, что ляжет пораньше, голова болит, и что ужин в холодильнике. Я не поехал домой. Я поехал на работу, на Рождественскую, в старый купеческий дом, где мы с Глебом три года назад выкупили второй этаж и сделали офис с кирпичными стенами и большими окнами на Волгу. Охранник Петрович поздоровался со мной и не удивился. Я часто приезжал по вечерам.

Я сел за дубовый стол и открыл ноутбук. Почта, рабочая, двести сорок непрочитанных. Тендер на складской комплекс в Кстово. Претензия от субподрядчика по фундаменту в Богородске. Глеб прислал смешную картинку про инженеров и бетон. Я пролистал всё это, ничего не прочитав, и закрыл вкладку.

Потом я открыл другую.

Старый почтовый ящик, который я завёл ещё в институте, с дурацким адресом maks.vetrov.most, потому что в восемнадцать лет мечтал строить мосты, а не склады. Я им не пользовался семь лет. Я его не удалил. Я много раз собирался удалить, ещё на Ямале, по ночам в вагончике, когда интернет вдруг ловился и можно было зайти, и я заходил, и смотрел на строчку в папке «Входящие», и не открывал её, и не удалял, и выходил. Глеб говорил, что это как держать в доме неразорвавшийся снаряд. Глеб вообще много чего говорил. Это он тогда, семь лет назад, посмотрел на экран через моё плечо и сказал: «Забудь. Просто забудь. Не надо об это руки марать».

Я ввёл пароль. Он не изменился. Пароль был её именем и датой нашего знакомства, и я не сменил его даже тогда, это была ещё одна вещь, которую я не смог сделать.

Ящик открылся. Сто сорок семь писем, в основном спам, рассылки, уведомления от сайтов, на которых я когда-то регистрировался и забыл. И одно, от шестнадцатого июня, без темы, с адреса из букв и цифр, который ничего не значил. Шесть вложенных файлов.

Я смотрел на это письмо минут десять. Потом закрыл ноутбук.

Я не стал его открывать. Я знал, что там, я помнил каждый кадр, как помнят сварной шов, который сам варил и который потом лопнул. Наволочка с вышитой надписью «Откос». Её плечо. Чужая рука на её плече, мужская, с часами на запястье. Время в углу, цифрами: 02:14. И потом, в воскресенье, её голос на кухне, лёгкий, весёлый, почти беззаботный: «У Альки ночевала. До трёх смотрели "Анатомию страсти"».

И Алька. В тот же вечер, по телефону. Долгое молчание, и потом её голос, такой, будто ей вынимают что-то из груди без наркоза: «Макс… она не у меня ночевала. Я не могу тебе врать. Пожалуйста, не спрашивай меня больше ни о чём». Я тогда спросил её только один раз. Она ответила. Больше я её не спрашивал, ни тогда, ни потом. Она плакала в трубку. Ей было тяжелее всех, потому что она разрывалась между подругой и правдой, и выбрала правду, и я был ей за это благодарен. Наверное, с этого всё и началось. С благодарности.

Я сидел в тёмном кабинете, в старом купеческом доме, и смотрел на Волгу, по которой плыли огни баржи, медленные, жёлтые, тяжёлые. Я думал о том, что Катя сегодня ни разу не посмотрела мне в глаза. Что у неё нет кольца. Что у неё пятно от кофе на манжете, а значит, она по-прежнему пьёт кофе на бегу и обливается, как раньше. Что она сказала «у Веры Павловны всегда болела голова от лилий», и сказала это так, будто имела на это право.

Я думал, что через месяц всё кончится. Свадьба, банкет, медовый месяц на Алтае, куда хочет Алина, потом обычная жизнь. Месяц. Тридцать дней. Я выдерживал на Ямале по сорок пять дней вахты, без выходных, в минус пятьдесят два, когда солярка густеет в баках, а сталь становится хрупкой, как стекло, и лопается от удара кувалдой. Я выдержу тридцать дней в Нижнем Новгороде в июне.

Я рассчитал это с запасом.

Расчёт, как выяснилось, был неверный с самого начала. Я просто не знал, на какую нагрузку считаю.

Глава 3. Неустойка

*До свадьбы 29 дней*

Свой собственный договор я перечитала в пятницу в шесть утра, сидя на кухне в Мишиной пижаме с пингвинами, которую он перерос и которую я донашивала, потому что выбросить пингвинов рука не поднималась. Миша спал. Чайник со свистком, тот самый, мамин, стоял на плите выключенный, потому что свисток разбудил бы весь подъезд. Я пила холодную воду из-под крана и читала пункт за пунктом, водя пальцем по строчкам, как первоклассница, и с каждым пунктом мне становилось всё яснее, что я дура.