Пункт 7.3: «В случае одностороннего отказа Исполнителя от исполнения настоящего Договора по причинам, не зависящим от Заказчика, Исполнитель обязуется возвратить Заказчику полученную предоплату, а также уплатить неустойку в размере, равном сумме полученной предоплаты».

То есть миллион двести вернуть. И ещё миллион двести сверху. Итого два четыреста.

Этот пункт я сама когда-то попросила юриста вписать. Тогда, три года назад, мне казалось, что это очень солидно и честно: клиенты боятся, что агентство возьмёт деньги и исчезнет, а у меня в договоре чёрным по белому написано, что, если я исчезну, я заплачу вдвое. Я показывала этот пункт на первых встречах, как фокусник показывает пустой цилиндр перед тем, как достать кролика. Смотрите, мне можно доверять. Клиенты кивали. Мне правда можно было доверять. Я ни разу не исчезала.

Я просто никогда не думала, что захочу.

У меня на счёте было сорок одна тысяча триста рублей. На карте ещё двенадцать. Квартира, в которой мы с Мишей жили, была съёмная, двушка в панельке на Бекетова, за двадцать восемь тысяч в месяц. Машины не было, её продали два года назад, когда Миша сломал руку и мне понадобились деньги на хорошего хирурга. Ценного у меня была только мамина брошка с гранатом и Мишин новый велосипед, который ещё стоял в коробке на балконе, потому что я хотела подарить его на выпускной.

Два миллиона четыреста тысяч. Я посчитала, сколько это лет моей прежней зарплаты ассистента в «Жасмине». Получилось почти девять. Потом посчитала, сколько это свадеб среднего бюджета, если брать с каждой мои обычные пятнадцать процентов. Получилось двадцать семь. Я в прошлом году сделала одиннадцать.

Ещё можно было позвонить Нине Аркадьевне и попросить расторгнуть договор по соглашению сторон. Если заказчик согласен, неустойки нет. Вернуть только предоплату, а её можно растянуть, договориться о рассрочке. Это была единственная лазейка, и в восемь утра, отведя Мишу в сад, я позвонила.

Нина Аркадьевна взяла трубку после пятого гудка, голос у неё был бодрый и совсем не больной.

— Катенька! Как прошло? Понравились вам мои молодые?

— Нина Аркадьевна, — сказала я. — Мне нужно с вами поговорить. Я не смогу вести эту свадьбу.

Пауза.

— Как это не сможете?

— По личным причинам. Я знакома с женихом и невестой. Это… неудобно. Для всех. Я верну предоплату, только мне нужно немного времени, и я порекомендую вам другое агентство, очень хорошее, они…

— Нет-нет-нет, — сказала Нина Аркадьевна, и голос у неё стал непривычно твёрдым, будто кто-то стоял рядом и подсказывал. — Катенька, я не могу. Это не мои деньги и не моё решение. Подруга сказала: только вы. Она вас выбрала, она вам доверяет. Я ей вчера сказала, что вы знакомы с молодыми, она сказала, что тем лучше, значит, вы понимаете, что им нужно.

— Но они сами могут быть против…

— Они не против. Мне вечером звонили, сказали, всё хорошо, работаем. — Она помолчала. — Катенька, я старый человек, я в этом ничего не понимаю. Есть договор. Если вы хотите его расторгнуть, это ваше право, конечно, там же всё написано. Но моя подруга на соглашение не пойдёт. Она очень… принципиальная женщина. Простите.

И она положила трубку.

Я стояла на Студёной, у забора детского сада, за которым Миша с Тёмой Соловьёвым копали яму в песочнице с таким видом, будто искали нефть, и думала про принципиальную подругу. Кто бы она ни была, она меня выбрала. Не агентство «Белая лента», которое в рейтинге на «Горько» болталось где-то на сороковом месте, а меня. И молодые были не против. Макс был не против. Он, значит, вчера вечером позвонил или кто-то позвонил за него и сказал: всё хорошо, работаем.

Ему было всё равно. Конечно. Я и не сомневалась.

В агентстве Зоя Петровна уже стучала Бориса по боку и уговаривала его ласковым голосом, как уговаривают пьяного гостя сесть в такси. Борис урчал и не сдавался. Я села за свой стол, положила договор перед собой и сказала:

— Зоя Петровна. Мне надо вам кое-что рассказать.

Она посмотрела на меня через плечо, оставила Бориса в покое и пришла, села на стул для клиентов напротив, сложив руки на коленях. Она всегда знала, когда надо отложить всё и сесть.

— Ну, — сказала она. — Рассказывай. Вчера ты пришла с лицом, как будто у тебя гость на банкете помер. Я не спрашивала, думала, сама скажешь.

Я рассказала. Не всё, конечно, потому что всего я тогда и сама не знала. Я рассказала, что жених Максим это мой бывший жених, тот самый, с которым семь лет назад отменилась свадьба за пять дней до даты. Что невеста Алина это моя бывшая лучшая подруга, свидетельница на той самой несостоявшейся свадьбе. Что я не разговариваю с ней два с половиной года, с тех пор как увидела в интернете фотографию, где она с Максом сидит у кровати его мамы в больнице, и он держит её за руку. Что я тогда закрыла приложение, удалила её номер, заблокировала её везде, где могла, и больше ни разу не сказала её имени вслух.

Зоя Петровна слушала, не перебивая. Потом спросила:

— А Миша?

Я молчала.

— Кать. Миша чей?

Зоя Петровна знала, что я родила одна. Знала, что отца у Миши «нет», и никогда не задавала вопросов, потому что у неё самой сын вырос без отца и она знала, что про это не спрашивают. Но сейчас она смотрела на меня поверх очков, и в её взгляде было что-то такое, от чего врать стало невозможно.

— Его, — сказала я.

Зоя Петровна сняла очки и положила их на стол. Долго тёрла переносицу.

— А он знает?

— Знает.

— И что?

— Ничего. — Я пожала плечами, и это было самое трудное движение за всё утро. — Я ему тогда написала. Сразу, как узнала. Что нам надо поговорить. Он ответил: «Не пиши мне больше». Потом Алина ходила к нему, я её сама попросила, потому что сама я уже не могла. Она поговорила. Вернулась и сказала: он знает. И сказал, что ребёнок это моя проблема.

Я сказала это ровно, как зачитывают пункт договора. Я давно научилась говорить это ровно. В первые годы не могла, на словах «моя проблема» у меня перехватывало горло, а потом привыкла. Это была моя проблема. Я её решила. Мише было шесть, он был здоров, умён, собирал полярников и через три месяца шёл в первый класс. Хорошо я её решила, эту проблему.

— Ох ты ж ёлки зелёные, — сказала Зоя Петровна тихо. — И вот он, значит, теперь…

— Женится на Алине. Через двадцать девять дней. А я делаю им свадьбу. Потому что если я откажусь, то должна два миллиона четыреста тысяч, а у меня сорок одна тысяча.

Мы помолчали. Борис в углу вдруг сам по себе загудел, пошипел и выдавил в чашку тонкую струйку кофе, будто решил вмешаться в разговор.

— Ну, — сказала Зоя Петровна, вставая. — Раз так, значит, будем делать свадьбу. Самую лучшую. Такую, чтобы они на ней подавились.

— Зоя Петровна.

— Что Зоя Петровна? Я тебе двадцать лет банкеты держала. Я знаю, как это работает. Гость пошёл, стол накрыт, живи. Ты сейчас не женщина, которую бросили. Ты организатор, у которого заказ на миллион двести предоплаты. Вот и организуй. — Она принесла мне чашку от Бориса и поставила на договор, прямо на пункт 7.3. — А плакать будешь потом. В отпуске. Я тебе путёвку куплю в Анапу, с их же денег.

Я засмеялась, впервые за сутки. Кофе у Бориса получился горький и жидкий, но горячий.

Правило организатора номер девять: эмоции клиента это твоя работа, а твои собственные эмоции это твоя проблема. Я его когда-то придумала для ассистентов, которые плакали на чужих свадьбах. Оказалось, оно и для меня годится.

Алина позвонила в субботу утром, с незнакомого номера, и я взяла трубку, не подумав.

— Кать, это я, — сказала она. — Не бросай трубку, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить. Не по работе. То есть и по работе тоже. Можно я приеду?

Я хотела сказать «нет». Я сказала:

— Я в агентстве до двух.

Она приехала в половине одиннадцатого. Зоя Петровна у окна сказала: «Сандалии бежевые, тонкий каблук. Это она», и ушла в подсобку, громко гремя коробками, чтобы мы понимали, что она там и всё слышит. Алина спустилась по нашим четырём ступенькам, огляделась, посмотрела на Бориса, на фикус, на наши стены, обклеенные фотографиями чужих свадеб, и сказала: